Норильские судьбы. Повести, рассказы, мемуары

Сверху с пригорка было видно, что война обошла стороной эти места. Хорошо просматривался его дом. Он свернул с дороги и поспешил вниз по заросшей крапивой тропе.

Все вокруг словно вымерло, ни одного человека не повстречалось ему на пути. Несвойственная тишина висела над округой. Не слышалось мычания коров, блеянья коз и овец, кудахтанья кур и переклички петухов. Он подошел к знакомой калитке. Двор был пуст.

– Живые есть?

Сердце тревожно застучало в груди. Не дождавшись ответа, открыл калитку и прошел двор, заглядывая в зашторенные окна.

– Живые есть? – повторил он, уже зайдя внутрь. На печи дернулась занавеска, на него смотрели две пары испуганных глаз.

– Детишки мои! Это я, ваш батя!

За занавеской раздался шепот. Потом с криками:

– Батя! Батя родной!

Со слезами на глазах дети повисли на нем, осыпая поцелуями.

– Какие вы у меня выросли.

По его щекам тоже текли слезы.

– А где мамка, старшой? В поле работают?

– Батя, а у тебя покушать что-нибудь есть? – семилетний сын обнял за плечи сестру и, смутившись, потупил взгляд.

Андрей сорвал с плеча мешок и судорожно трясущими руками начал его развязывать. Выложил на стол консервы, сгущенку, сухари, несколько плиток шоколада. Открыл ножом две банки тушенки и поставил перед детьми. Усевшись на скамейку, детишки жадностью стали орудовать ложками, вынимая из банки куски мяса в прозрачном желе, закусывая сухарями.

– А вы что из одной-то едите? – подставил им вторую банку.

– Это мамке с братом.

Андрей подошел к печи, вынул чугунок, заглянул внутрь. На дне находилась жидкое месиво из ростков полевого хвоща.

– Это мы мамке с братом оставили, – пояснил сын, скосив глаза на чугунок, облизывая деревянную ложку.

– А где мамка?

– Мамку с братом два дня назад участковый на повозке увез.

Два дня назад его жена работала на затарке зерна, сгребала его в кучу, и наполняла мешки, которые на подводе отвозили на центральную усадьбу.

Уже три дня, как дома закончилась последняя гречиха. Домашние ели «колобушку», которую она пекла из черных и горьких семян щавеля, да щи из ростков полевого хвоща. Нужно было как-то выживать. На один трудодень колхоз начислял шестьсот грамм зерна, а расплачиваться ему было нечем. Закрома были пусты.