Скитальцы

Мы по родне нынче не чужаки, – еще потоптался у порога, держась за дверную скобу, между прочим заметил: – Ты мои лодки-то отметь как ли, поближе к себе прижимай. Мало ли что... Я уж тебя после не обижу.

Вот и открылся тестюшка; до самого ухода таился, жалился, водочки распил, длинный разговор до самых потемок вел.

– У меня же бурса, а не твои лодки, Петра Афанасьич. Я там за всех ответчик. И добычу прилюдно делим, харавину лишнюю не накинешь...

– Я говорю в случае чего, шторм там иль што, дак прижимай.

– Для меня ведь каждый, Петра Афанасьич, как волос на голове. Какой ни рви, а все больно.

– Не то, не то баешь, – укорливо возразил Петра.

– Ты батюшке такие слова не говори, – вдруг вмешалась Евстолья. – Он на плохое не наставит.

– Поди, поди, – отмахнулся Калина.

– Как так поди, али я тебе не жена? – подняла неожиданно голос Евстолья.

– Эй ты, цыть, не твоего бабьего ума тут дело, – загорячился Калина, легонько отпихнул Евстолью в плечо, та притворно завыла, – материна повадка.

– Не любят оне меня, татушка, изводят, готовы живьем съесть.

– Ты што, ты што мелешь? – растерялся Калина, замахал руками.

– Вы тут девку мою не забижайте, – не к месту вмешался Петра, его бы дело теперь помалкивать, раз девку с плеч смахнул, но тут нарочно травил Калину, доводя до гнева. – Девка-то золота, эту девку только в передний угол посадить да молиться на нее.

– Вот и молись, – резко оборвал Калина, слыша, как все закипает у него внутри. Он глядел на Петру и вновь, как много лет назад, ненавидел это жидкое безбровое лицо с выпученными глазами.

– Но-но...

– Не понюгай, не запряг. Иди давай, иди от греха подальше, – засуетился Калина, по-петушиному подскакивая. Он был мелок перед громоздким тестем, почти на голову ниже его, но без боязни напирал грудью.

– Но-но, полегче, – отступал Петра, не ожидая такого оборота.

– Иди, иди давай, иль проводить?

– Ты, доченька, если шибко притеснять станут, дак поди в родной дом, – елейно предложил Петра.

– А хоть нынче, скатертью дорожка, держать уж не станем, не-е, – раскипятился Калина, а Донька на полатях молчаливо подбадривал, веселясь душой: так ее, тятенька, гони ее, носырю, одни-то во славу заживем.

Но тут Евстолья почуяла беду, бабьим умом поняла, что в таком глухом гневе ссора далеко зайдет, тяжело повалилась на колени:

– Калинушка, богоданный муженек мой, не гони. Любой ты мой, единственный.