Аванс прошлому

– Меня часто спрашивают, сильно ли было влияние отца, – продолжал он. – Как тут ответить? Я считаю Гамзата Цадасу великим поэтом, но стихотворцем я стал, когда самостоятельно, без его влияния серьезно занялся поэзией. В 1945 г., после войны, я приехал в Москву и поступил в Литературный институт.

– Иногда говорят, что вас, дескать, поэтом сделали переводчики, – задал кто-то вопрос.

– Что же, я рад, пусть будет так. Правда, я об этом не думаю. Хотя почти все мои переводчики это мои сокурсники по институту, и мы дружили с тех послевоенных лет, когда никто не знал, кем и чем мы будем на этом свете.

Я им всем благодарен, что они помогли мне обрести всесоюзное имя, стать известным русскому читателю.

Да что говорить, у меня есть национальное чувство, а националистических чувств нет и не может быть. Да и не только у меня, у всего моего народа. Особенно сейчас, когда вся страна приняла нашу беду и боль и пришла нам на помощь.

Разговор продолжался на многие темы. Потом мы своим ансамблем исполнили пару дагестанских песен, замечательную лезгинку и по чьему-то заказу «Очи черные».

Несколько раз Гамзатов нарочно проходил мимо наших столиков.

Наши глаза каждый раз встречались, и каждый раз в его глазах я видел лукавый и нежный огонек. Наше никем не подозреваемое знакомство делало нас чем-то вроде заговорщиков, людей, посвященных в одну тайну, и эта таинственность притягивала нас друг к другу крепкими задушевными нитями.

Зашел разговор о двуязычии.

– Конечно, великий русский язык стал для нас всех объединяющим вторым языком.

Двуязычие для наших народов это как бы два родных языка, – заметил Гамзатов. – Но двуязычие нельзя насаждать. Я говорю о своих дагестанских народах, а дело других – это их дело. Я считаю, что чем больше языков знаешь, тем лучше. Для малочисленных народов это особенно важно.

В раздумьях мы еще больше замкнулись, переваривая сказанное, а Гамзатов продолжал:

– Без языка и истории нет народа. Мой народ, быть может, не такой великий, но история дагестанского народа и богата, и поучительна.

Все в ней переплелось: и беды, и радости человеческие.

Он вместе с нами немного помолчал, а потом продолжил:

– Я с подозрением гляжу на людей, которые высокомерно говорят про историю других народов: «Приукрашивание…». В Армении – древняя история, в Грузии – древняя история, в Узбекистане – древняя история. Разве можно сомневаться в этом? Да и зачем? Что есть, то есть, чья-то история моложе, чья-то древнее, глубже.