Спасители града Петрова

Вы же у нас в бригаде единственный, кто хорошо говорит на языке Цезаря?

– Может, лучше на китайском? – едва не съязвил Ярцев, но промолчал, понимая, что Граббе мог и обидеться. А там и до дуэли недалеко – дуэли в бригаде иногда случались, причём из-за мелочей. У Ярцева же с Граббе отношения были хорошие, можно сказать, дружеские. В минувшую войну оба командовали артиллерийскими ротами. Правда, в последние дни войны Ярцева назначили командовать пионерной, то есть инженерной ротой, но это мало что изменило в их отношениях.

Спор, на каком языке разговаривать с финскими девушками, остался нерешённым. К ним неторопливой, но уверенной походкой приближался ещё один сослуживец.

– О! Явление второе: те же и ротмистр Петушков. Знает, когда появляться, – театрально воскликнул Граббе и тихо, почти шёпотом, пояснил: – Два дня назад я имел неосторожность дать 50 рублей взаймы этому пройдохе. Не повторяйте, Ярцев, моих ошибок.

С этими словами Граббе исчез в лесной чаще.

Относительно содержания письма Петушков оказался более проницательным, чем Граббе:

– Как изволит поживать Херсонская губерния? Как здоровье вашего достопочтеннейшего батюшки?

– Лучше некуда, – вздохнул Ярцев, ответив на два вопроса сразу; взгляд его, направленный на сослуживца, красноречиво говорил: «Шёл бы ты куда подальше…»

Командир конной роты ротмистр Петушков был самым старшим в бригаде, и у него всегда не было денег.

– Сколько вам? Пятьдесят? Сто? – невозмутимо произнёс Ярцев, желая поскорее избавиться от безденежного ротмистра и продолжить чтение письма.

– Пятьдесят, только пятьдесят! – воскликнул Петушков и тут же поправился: – Хотя… лучше бы сто…

Пока Ярцев доставал бумажник, Петушков принялся разглагольствовать:

– Поручик, вы моя добрая фея. Как я вам завидую, что вы не играете в карты.

– Ну, отчего же, случается, играю.

– Но книги вы любите больше.

– …которую зовут «Artiliery», – закончил за ротмистра Ярцев и подавил усмешку: на итальянском «Artiliery» означало «Артиллерия».

– Какое красивое имя.

«Ох, и дурак же ты, братец… прости Господи…» – хотелось сказать Ярцеву, но он промолчал. Ему вдруг стало жалко этого немолодого товарища по оружию.

Сторублёвую ассигнацию Петушков принял, как самую дорогую вещь на свете.