К истории рода художника Василия Сурикова

Тот тоже не из слабеньких, – коренастый, крепкий, широкоскулый, стоит босиком на пыльной земле в драных шелковых шароварах, оголенный по пояс. Тени играют на рельефных мускулах груди и плеч, мышцах солнечного сплетения. Руки его связаны за спиной, веревка привязана к коновязи. Невольник смотрит презрительным взглядом на своего пьяного хозяина, толпящийся вокруг народ.

К казаку подходит бухарский купец в шелковом, расшитом золотыми нитями халате, рядом с ним – толмач-переводчик. Купец что-то шепчет толмачу, тот, обратившись к казачине, спрашивает:

– Сколь просишь?

– Шестьдесят рублев, – называет казачина, покачиваясь, совсем уж несуразно-высокую цену, – и штоб, значит, серебром.

Слова «рублев», «серебром» и произносимые по-русски цифры, купец понимает и сам, без толмача. Он закатывает глаза, вздымает кверху ладони, как бы приглашая в свидетели Аллаха, начинает что-то быстро и сердито говорить, видимо, корить продавца за высокую цену. Казачина стоит, пьяно ухмыляясь, с любопытством смотрит на толстобрюхого купца.

Он, конечно, догадывается, о чем тот лопочет на своем тарабарском наречии, но снижать цену не торопится, – на то он и торг.

– Да ты посмотри, какой товар, – колоколом гудит казачина, грубо хватает пленника за плечо, старается повернуть его лицом к покупателю, но киргиз не дается. Казак начинает сердиться.

– А зубы какие! – Ухватив невольника другой рукой за подбородок, задирает ему голову, сжимает своей кувалдой-лапотиной челюсть, пытаясь обнажить зубы, но пленник резким движением вдруг вырывается, хватает его зубами за руку, одновременно плечом сильно толкает казачину в бок.

Тот, и так уже с трудом удерживавший равновесие, мешком, гремя саблей, валится на землю, но тут же подбирается, вскакивает и сходу бьет изо всей силы своим кулачищем киргиза под глаз.

– Ах ты вражина, – ревет он на всю площадь, смотрит на окровавленную руку, – убью на месте! – хватается за саблю.

Купец, увидев такое дело, убирается от греха подальше. Улетевший от удара под коновязь киргиз, путается в веревке, тыкается лицом в дорожную пыль, пытается подняться на ноги, что-то кричит с надрывом удаляющемуся купцу на непонятном языке, смотрит на него с надеждой.

Но тот скрывается в толпе прихлынувших на шум людей.

Два казака навалились на руку чернобородого, уже успевшего выхватить из ножен саблю, стараются его образумить:

– Да ты што, Елисей, остынь! Стоило тащить его на себе в острог, чтобы здесь вот так порубать.