Гнев Бога

Как поживает твой Герой?

– Он бросился на губку, – угрюмо ответил Август.

– И это был смертельный бросок?

– Да

Меценат похлопал в ладоши.

– Браво, друг мой. Я обязательно всем расскажу о твоём великолепном каламбуре.

Август и сам улыбнулся, довольный своей шуткой. И когда Меценат, зорко следивший за Августом, наклонился к его уху и тихим проникновенным голосом сказал: « Цезарь, вспомни, что говорил Феодор Гадарский», то принцепс, всё понимая, ответил:

– Я не знаю такого.

– Он был грамматиком Тиберия.

– Ну и что?

Гортензий Флакк вновь заступил дорогу Августу и яростно гаркнул:

– Феодор назвал Тиберия: грязью, замешанной кровью!

В это время из-за угла коридора вышел Тиберий с перекошенным лицом от гнева и, идя навстречу группе друзей, указывая пальцем на Гортензия Флакка, он быстро заговорил:

– Не ты ли, Гортензий Флакк, известен в Риме тем, что спал со своей матерью!

Это была явная ложь, и все, кто её услышал в эту минуту, понимали, что она была сказана полководцем только для того, чтобы оскорбить сенатора.

Гортензий вздрогнул и закачался, потрясённый обвинением. Он несколько секунд смотрел на стоявшего против него Тиберия, а потом с рычанием метнулся к нему и сунул руку себе под тогу на пояс, где у него висел кинжал. Но Тиберий молниеносным движением перехватил руку сенатора и, словно для пожатия, крепко сжал её пальцами.

– Гортензий, клянусь Юпитером, я не хочу власти. А если к моему несчастью меня заставят её принять, то я ничего не сделаю без одобрения римского народа и Правительства.

Принцепс встал между врагами и, отстранив их друг от друга, заставил каждого из них признаться другому, что сказанное обвинение было ложью. А потом, опершись на руку Тиберия, ушёл с ним в зал.

Меценат осторожно перевёл дух и хотел последовать за Августом, но Гортензий схватил его за плечо.

– Подожди и узнай, что я придумал.– Сенатор вынул из складок тоги широкий кинжал. – После обеда, когда все пойдут в коридор, ты задержишь разговором людей у двери.

– Безумец, что ты этим добьёшься?

– Мы восстановим республику!

Меценат с трагичной жалостью посмотрел на возбуждённого друга, пожалел, что рядом нет зеркала, с помощью которого он бы хотел сейчас убедиться в том, что и поза, и выражение лица его, и жест руки – всё делают Мецената блистательным актёром.

– Уволь, Гортензий, меня от этого.

– Ты боишься?

– Нет. Я ничего и никого не боюсь.