В архивах не значится

Симпатий к этому сброду он не питал. Впрочем, как и к большевикам, о которых имел весьма смутное представление по той простой причине, что слухи о них доходили в колымские дебри разноречивые, да и те пресекались белогвардейцами самым жестоким образом.

Но, зная, с кем предстоит иметь дело, Владимир решил схитрить, поскольку численный перевес был явно не на его стороне, а замыслы пришельцев ему были неизвестны.

С горькой иронией в душе он назвался:

– Подполковник граф Воронцов-Вельяминов.

– Ротмистр Кукольников! – мгновенно подтянулся бывший служака Жандармского корпуса.

Чинопочитание в царской России всегда было на должной высоте, а тем более – в офицерской среде.

– Поручик Деревянов! – выпучил глаза в сторону графа и поручик, не столько от рвения, сколько от неожиданности.

– Прошу за мной, господа! Приглашаю вас отдохнуть с дороги и перекусить, чем Бог послал.

– Спасибо, господин подполковник! – ответил Кукольников.

Он был явно не похож сам на себя, и Деревянов едва не почесал затылок, глядя, как ротмистр угодничает перед этим графом-подполковником, невесть откуда свалившимся на их головы.

– Полноте, господа, не за что. Долг гостеприимства…

Прихватив с собой охотничью добычу графа (то есть взвалив ее на плечи непривычно грустного и унылого Христони), все двинулись вниз по распадку, стараясь приноровиться к легкому размашистому шагу графа…

Макару Медову и старому Колыннаху поставили палатку неподалеку от избушки – господа офицеры не пожелали делить ложе с туземцами.

Владимир и не настаивал на обратном – в избушке и впрямь было тесновато, а морозы уже пошли на убыль.

Якуты жгли в палатке с вечера костерок, разогревая едва не докрасна несколько гранитных обломков. Камень долго отдавал накопленное тепло, и в их очень хлипком жилище до утра было жарко, как в хорошо протопленной бане. Вскоре на наружной поверхности палатки появился ледяной панцирь, от чего образовался кокон со свойствами термоса.

Христоня тоже решил присоединиться к якутам – лишь бы подальше от глаз господ офицеров.

Он страдал безмерно: и от присутствия под боком туземцев, и по той причине, что его использовали в качестве тягловой лошади.

Владимир в душе хвалил себя за предусмотрительность – кожаный мешок с добытым золотом он хранил после ночной стычки с компанией Делибаша в потайном месте, в скалах. А судя по разговорам и многочисленным намекам и выпытываниям, вновь прибывшие именно за этим сюда и пришли.