Басилевс

– Услуга, только что оказанная тобой, не будет забыта, – с достоинством сказал Митридат, огромным усилием воли стараясь сохранить невозмутимый вид и потушить внезапно вспыхнувший в душе огонь тщеславия – царь Понта!

– Посмотрите! – неожиданно вскричал Гай, указывая на дорогу.

Со стороны Синопы скакал отряд вооруженных всадников, сверкая ярко начищенными бляхами щитов. Их количество определить было невозможно – клубы пыли, поднятые копытами коней, скрывали едущих позади.

– Уходите в горы! – Встревоженный Диофант подошел к царевичу: – До встречи, Митридат.

Мы будем тебя ждать, – он поклонился. – Пусть Дионис хранит тебя.

– А вы как? – спросил царевич.

– У нас есть надежное убежище. Там нас не найдут. А к вечеру возвратимся в Синопу…

Усталые, загнанные скакуны едва плелись. Багровый закат уже зажег верхушки деревьев неярким осенним пламенем. Дул легкий ветерок, и Митридат с наслаждением подставил разгоряченное лицо под упругие воздушные струи. Его янтарные глаза с надеждой смотрели вдаль – там, за мрачными лесными дебрями, вставали фиолетово-синие громады гор Париадра*.

Часть вторая. Псы удачи

Глава 1

Ковыльные степи Таврики* в месяце скирофорионе* напоминают хламиду бедного хейромаха*. Солнце выжгло в зеленом травяном покрове многочисленные рыжие проплешины, с высоты птичьего полета кажущиеся заплатами, наложенными на полуистлевшее рубище. Знойное безмолвие после полудня на человека, непривычного к «скифской равнине» (так называют степи жители Херсонеса), производит впечатление огромного нутра плавильной печи.

Пышущий жаром небесный свод временами опускается так низко, что путник явственно ощущает его неимоверную тяжесть. Не шелохнется ни одна былинка, не подаст голос притомившийся жаворонок, длинноногий заяц не рассыплет свои торопливые следы по песчаным отмелям пересохших до самого дна речушек. Все живое и неживое затаилось, замерло в ожидании вечерней прохлады. Сколько видит глаз – равнина мертва, бездыханна.

Но что это? – лениво закивал метелками ковыль, и косматое существо, похожее на небольшого медведя, взобралось на пригорок. Безрукавка из лохматой овчины мехом наружу не могла скрыть широких плеч; под нею виднелась рубаха из тонкой замши, заправленная в кожаные штаны. Человек присел на корточки и внимательным взглядом окинул степь. Его раскосые черные глаза поблескивали остро и тревожно, но широкоскулое обветренное лицо было неподвижным и бесстрастным.