Ворожея

Ей уж, небось, лет двести или триста… мхом поросла уже вся! Какой она враг?

– Самый страшный враг, – говорят, – не тот, что из-за океана ракетами да бомбами грозит, а тот, что под боком разлагает передовое советское крестьянство! Препятствует победному шествию этого крестьянства в светлое коммунистическое будущее! А фельдшер-комсомолец спит и не видит, как вредная народная пропаганда мракобесия и знахарства ползет по району! Корни пускает в неокрепшие умы советской молодежи!

– Хорошо, – говорю, – поеду искоренять, задание понял.

И первым же делом на перекладных в самую дальнюю деревеньку, кажись, Брысково на десять дворов, где, по слухам, и жила бабка Василиса. За полями, за лесами, да позади болот, на краю дремучего леса…

Слыхать-то я про знахарку, слышал, а вот видеть до того момента не приходилось. Приперся я к ее избушке уже в сумерках, стучу. Тишина. Дверь в сени не приперта, значит, в доме хозяйка. А чего ж молчит?

Слыхал я, что очень стара она.

Не дай бог, померла, пока ей в райкоме кости перемывали да мне мозги полоскали!

Я зашел в сени, покашлял для приличия. Молчок. Сапоги скинул на мосту, так сени в тех краях называют, стою в портянках, кепку в руки взял, не принято чужой порог переступать с покрытой головой, и вхожу.

В горнице лампочка горит. Значит, электричество есть. Значит, и хозяйка где-то рядом. Чистенько, светло, все прибрано, от полов аж сверкает. Ну, думаю, неужели старуха в такой силе, что дом содержит, хозяйство блюдет и такую чистоту наводить может?! И запах… свежего хлеба!

Я у порога встал, говорю:

– Вечер добрый, хозяева!

Опять тишина.

И такая, знаете, тишина, ну вот, наверное, как в гробу, когда на два метра закопают. Тише не бывает. Аж уши заложило. До звона. Гляжу, из-за печки котяра выходит. Рыжий, мордатый. Глазищи желтые, и так внимательно на меня смотрит, будто он тут за хозяина, а я непонятно зачем приперся.

Был бы черный, я, может, струхнул бы сильнее, а этот рыжий с наглой мордой показался мне своим парнем. А я как прирос к порогу, не могу шагу ступить дальше. Притолока низкая, невольно кланяешься. Я сгорбился, кепку в руках мну и ни тпру ни ну…

Вдруг сзади меня кто-то толкает, и слышу голос скрипучий:

– Что встал, милок, проходи, давай, не обойти тябя.

И будто пленка, наподобие целофановой, прорвалась передо мной.