Последняя подлодка фюрера. Миссия в Антарктиде

– Да что-то предчувствие какое-то тревожное… – отозвался Карлевитц. – Как будто вся моя семья зовет меня. Не понимаю. Должно случиться что-то страшное… Может быть, отец? – предположил он.

Карлевитц вздохнул…

– А что, он разве так плох? – спросил Ройтер. – Вроде бы еще год назад он был практически здоров и не так стар…

– Так-то оно так, – пожал плечами Карлевитц. – Но если рассудить здраво – что еще может им всем угрожать? Город не бомбят, русские далеко… Что может быть такого, чтобы вызвало боль всей семьи?

– Вы просто насмотрелись на «Густлоффе».

Вот и не можете прийти в себя до сих пор. Идите прилягте. Скоро вам заступать. Мне совершенно не нужно, чтобы на траверзе острова Тори вахтенный уснул на мостике.

– Я понимаю… Все равно не могу уснуть. В эту ночь должно случиться что-то страшное. Я чувствую, как в мой мозг стучится волна горя. Извините, что я говорю на такие темы на лодке, но, как мне представляется, это все касается лично меня, а не экипажа.

– Все равно мы для них (Ройтер неопределенно махнул рукой в сторону материка) уже не существуем.

Гауптштурмфюрер сбросил мокрый плащ и присел рядом.

– Мы для них – да… А они для нас? – Карлевитц пристально посмотрел на командира. Жестокий вопрос. Да, умереть «понарошку» оказалось едва ли не тяжелее, чем по-настоящему.

– Вы к ним очень привязаны… – резюмировал командир. – Что же тогда остались с нами, когда была возможность уйти?

– Да из-за них, собственно, и остался. Пока я здесь – они там… Я – погибший герой, отцу – почет и пенсия.

Да, герр командир, я никогда не говорил вам… Я очень благодарен, что вы меня взяли в команду. Дело в том… Дело в том… (он подбирал слова) у меня не только отец еврей… но и мать… я полный еврей…

– Карлевич, вам что, заняться больше нечем? Идите спать, честное слово. Вам пожаловано почетное арийство. Я имел возможность убедиться в том, какой вы еврей. Меня это устраивает, – усмехнулся он.

Бортовые часы показывали 21:30 по берлинскому времени. Через 10 минут в Дрездене будет объявлена воздушная тревога.

* * *

Докладывать о провалах всегда неприятно. Но больше докладывать было некому. И Рёстлер шел к рейхсфюреру, будучи готовым к худшему. Кроме него, никто из тех, что на сей момент находился в Берлине, разумеется, не владел в таком объеме информацией по проекту «Ипсилон». На дне Данцигской бухты лежали 26 ящиков с ценнейшей аппаратурой, без которой транспортные функции «Ипсилона» не могут быть реализованы и на 10 %.