Идальго Иосиф

И вдруг все изменилось – ему перестали платить по долгам. Еще недавно, заискивающий перед ним, евреем, дон Аминьерос де Кастильядо на прошлой неделе даже не пустил на порог Иосифа, сославшись на внезапное недомогание.

Иосиф видел перед собой ехидное, по-плебейски злорадное лицо слуги, который радостно сообщил об этом через маленькое окошко в огромных, кованных медью воротах виллы де Кастильядо. Это уже был не просто плохой знак – это был сигнал надвигающейся катастрофы! Иосиф употребил все свое влияние, подкрепленное двумя мерами полновесных золотых монет, чтобы добиться аудиенции у своего старинного приятеля – дона Мигеля да Гаммы – хранителя печати при дворе их Католических Величеств и, по совместительству, хранителя всех сплетен и слухов.

Да Гамма нервно теребил бородку и, похоже, чувствовал себя очень неуютно под пристальным взглядом оливковых глаз Иосифа. Пауза затягивалась – никто не хотел начинать первым. Да Гамма, наконец, оторвал взгляд от затейливых витражей, где-то над головой Иосифа, и хрипло произнес:

– Рад тебя видеть.

И от этих простых, ничего не значащих слов, Иосифу впервые стало по-настоящему страшно. Догадки и подозрения начинали приобретать четкие очертания силы, перед которой Иосиф чувствовал себя беспомощным и беззащитным. Его красивое лицо побледнело, и здоровый румянец щек стал похож на красные пятна проказы.

– Хвала Богу, все живы и здоровы, – медленно, с расстановкой ответил он.

Да Гамма бросил быстрый взгляд на Иосифа. Они хорошо понимали друг друга. Да Гамма был обязан ему многим, если не всем. Благодаря уму, хитрости и деньгам Иосифа он, да Гамма, потомок знатнейшего и некогда богатейшего испанского рода, разорившегося в двух последних Христианских войнах, стал тем, кем он был сегодня – хранителем королевской печати, советником их Католических Величеств и влиятельнейшим лицом в иерархии Инквизиции. И сейчас пришло время платить по счетам.

– Пойдем прогуляемся, здесь становится душно. – Да Гамма встал с кресла и красноречиво указал взглядом в потолок, давая понять Иосифу, что у этих стен большие уши.