Во имя отца и сына

Только тогда он не спеша прикурил и, откинув голову, пустил перед собой кольцо густого сизого дыма, после чего с ворчливым въедливым неудовольствием скорбным голосом спросил:

– Можить, тибе моча у голову ударила? – и в ожидании затянувшегося сыновьева ответа взвизгнул и подчеркнул с озабоченностью: – Ишь ты, сукин сын, моду узял по ночам шляться черт яво знаить иде! Совсем, пакостник, от рук отбился. Как можно вести себя так легкомысленно? Ума не приложу! Вон, баба у него забрюхатела, уже на сносях ходить, а он, кобелина бесстыжий, кажную ночь на стороне преспокойненько разговляется, – И пригрозил: – Я тибе, сукин сын, заместо нашего попа Прокона так причащу своим арапником апосля твоего разговения, што ты мигом забудишь про усех своих зазнобушек!

Петр Корнеевич бросил свою цигарку в сторону.

– Каких ето тама, папаня, ишо зазнобушек? – спросил он отца в недоумении и поспешил добавить: – Ето бабския станишныя сплетни, и усе тут!

Неостывший Корней Кононович вопрошающе посмотрел на него сердитым взглядом и спросил:

– До каких же пор будить продолжаться твоя позорная процедурия? А теперича скажи мине на милость, куды такая безобразия годится? Ты уже, Петро, докатился, что называется, до ручки и разшалючился так, что дальше уже и ехать некуды! Побойся Бога, Петро! – При этом Корней Кононович в сердцах плюнул себе под ноги и вытер рукавом губы.

Петр Корнеевич отвернулся, отрешенно глядел куда-то вдаль и нетерпеливо жевал размокший конец цигарки.

Его тягу к гулюшкам на стороне и неискоренимому блуду мать воспринимала тоже крайне неодобрительно. Она старалась объяснить мужу эту позорную сыновью слабость несомненными колдовскими чарами его ненасытных зазнобушек, поэтому, проклиная их на чем свет стоит, обращалась за помощью ко всякого рода станичным чернокнижным знахарям и знахаркам.

Упертый Корней Кононович, будучи ревнивым блюстителем семейных казачьих устоев и человеком твердых правил, отмахиваясь, отвечал своей супруге:

– Усе ето бред сивой кобылы! Усе ето самая настоящая распущенность, которая предела не знаить!

Исходя из своих соображений, он считал, что для того, чтобы выбить подобную дурь и блажь из головы, как он твердо считал, своего разболтанного и беспутного сына, по крайней мере, непременно нужен его ременный кнут или арапник.