Во имя отца и сына

Затем он, вдруг, подхватился с места, ухватился обеими руками за живот, согнулся в три погибели и, как резанный, заорал:

– Казак, караул, спасай миня, я чуйствую, што увесь свой жалудак спалил, к такой матери, – и, умоляеще глядя на своего напарника, по несчастю и, взывая его о помощи, продолжал материться на чем свет стоит.

Дмитрий Игнатьевич, глянул на страдальца и, спокойным голосом заметил ему:

– Ить не даром жа, говорять, што спешка нужна тольки при ловле блох. Но, в данный момент, тибе, друг мой любезный, сгубила чистая жадность!

Афоня с недоумением, но с вежливой улыбкой на лице, наконец, вспомнил, протянул своему соседу руку и предложил:

– По – моему, пора и познакомиться.

– Мине, на всякий пожарный случай, Дмитрием Игнатьевичем зови, – не утерпел и сказал, – я понимаю, што в твоем роду, как и ты, усе были вежливые, и вдруг спросил, – а как они с водочкой дружили или нет?

Афоня мигом и, глазом не моргнув, соврал:

– Вот такого безобразия, я, убей миня, никак не могу припомнить! – И даже не покраснел.

Дмитрий Игнатьевич с удивлением посмотрел на него и грубовато заметил:

– А мине, кажется, што ты, в данном случае, не Афоня Вьюнов, а кацап Крученный, как поросячий хвост! – и тоже наложил себе в тарелку два куска баранина с картофелем и даже не улыбнулся.

Афоня посмотрел на него с недоумением и спросил:

– А, как ты, Димитрий, узял вот так, и сразу догадался, что я Афоня Воронежский?

– А ты, што не видал, как сорока, тольки недавно прилетала и мине на хвосте принесла, откуда ты родом есть, такой шустрый, как веник.

– Извини, Димитрий, я, видать, так увлекся едой, што ету, курву, и не заметил, – буркнул себе под нос Афоня и сплюнул в сторону.

– Ежели ты, Афоня, ишшо порции три самогоночки примешь на грудь, то и сам сибя не угадаешь и не поймешь иде ж ты находишься.

Выпитая Афоней водочка, шибанула ему в голову так, что он сразу захмелел.

– Люблю я таких понятливых и сообоазительных казаков, как ты.

А тот не уважительно и даже с негодованием отшвырнул его липучию руку в сторону и строго предупредил:

– А я не люблю таких телячьих нежностей.

После второй выпитой кружки Афоня не стал закусывать потому, что побоялся обжеться.