За право жить

– Товарищ генерал, так никого не осталось, погибли все разведчики. «Языка» добыли, а пока переправляли его через линию фронта шальная пуля его…

– Тебя расстреляю! Пуля… видите ли… Сейчас везде пули летают, даже у меня тут вчера десант фашистский объявился. Твари, суки, гады… – и так далее. – Через два дня, где хочешь, добудь «языка», хоть высери мне его. Везде ясность, на одном твоё участке не понятно, что творится.

Когда крики в трубке исчезли, полковник с тяжёлым вздохом отдал её связисту и сказал, обернувшись к Берзину: «Слышал!»

– Так точно! – ответил младший лейтенант и склонил голову, как будто лично бы повинен в том, что командира дивизии крепко обругал, посылая к ядрёной Фене, какой-то вышестоящий командир.

– И, что я сделаю? Вот скажи, что мне делать? А! – махнул рукой, затем, как бы отрешившись от безысходной реальности, проговорил. – Ты из армии, с пакетом?

– Никак нет, я из госпиталя, за назначением.

– Из госпиталя, говоришь, а я, было, подумал из штаба армии… чистенький.

– Из окружения выходил, обмундирование в негодность пришло, новое выдали.

– А с винтовкой почему?

– Так встретил тут одного дурачка местного. Я по дубраве шёл, а он из кустов и с винтовкой. Разоружил, потом на околице мать его повстречал. Сказала, что головой повёлся после казни какой-то молодой партизанки.

– Врёт! – с ненавистью воскликнул комдив. – Деда его на днях расстреляли, вот и свихнулся.

– Деда? – удивился Берзин. – За что, разрешите спросить, товарищ полковник.

– Спросил уже. За дело подлое. По мне бы я их всех тут расстрелял, сволочей! И без сожаления! – вновь с ненавистью проговорил полковник и поведал Берзину трагическую историю последнего дня жизни молодой партизанки. – Сдали, сволочи, молоденькую девушку партизанку фашистам! Те пытали, а потом повесили. Вот такие дела, лейтенант.

– Да, я бы их сам за такие дела, – крепко сжав кулаки, – как клопов раздавил, – налился гневом Филимон.

– Раздавили уже, и подело?м им! Слушай, лейтенант! – резко, как бы спохватившись, что не довёл какое-то важное дело до логичного завершения, воскликнул полковник.

– До ранения я служил в первом батальоне 1138 стрелкового полка, товарищ полковник.

– Служил… это хорошо. Из окружения выходил… прекрасно! – задумчиво говорил полковник, седовласый лет за пятьдесят офицер с орденом Красного Знамени на кителе. – Жив остался. Значит, боевой офицер! – возвышенно.