Честь имею. Власть Советам

Очнись!

Магалтадзе открыл глаза, недоумённо воззрился на Ларису, не понимая, что она хочет от него, ибо перед ним всё ещё была в движении картина жизни и смерти. Он всё ещё видел молодую, красивую, полную жизненных сил женщину, бегущую к проруби со свёртком в руках. В её лёгком, почти воздушном полёте виделось не желание уйти из жизни, в которой ей не осталось места, а продолжение её в каком-то новом, пока неведомом ей светлом пространстве, в котором нет боли и крови, и об этом говорили её гордо поднятая голова, яркий блеск васильковых глаз и стремительность полёта.

Всё это видел, но не понимал Реваз. Понимал лишь то, что уже нет той жизни, она далёкое прошлое, как для неё, так и для её дитя. Понимал, что и для него миг её жизни, пролетевший под зимним солнцем мятежного села – прошлое, которое со временем, несомненно, забудется. Для неё её жизнь и смерть – свет. Для него его жизнь – чужая жизнь во мраке, а будущее – ребус, который он будет разгадывать до конца своих дней, но полностью никогда не разгадает.

– Что-то плохое видел во сне? – спросила его Лариса.

Реваз смотрел на жену и не мог понять, что она хочет от него.

– Ты слышишь меня?

Реваз крепко зажмурился, тряхнул головой, пытаясь осознать, что хочет от него жена.

Лариса вопросительно смотрела на него.

– Ты что-то сказала? – проговорил.

– Ты стонал. Что-то плохое видел во сне? – повторила Лариса.

Реваз сморщил лоб, пытаясь вспомнить сон, но ночное видение покинуло его.

– Не помню, – ответил.

– Не помнишь и ладно, – махнула рукой Лариса, отбросила одеяло и встала с постели.

– Ты обещал пойти к Марии. Это хотя бы помнишь? И где подарок Леонида? Крестик?..

По-военному быстро встав с постели и одевшись, Реваз сунул руку в карман гимнастёрки. Крестика в кармане не было. Проверив все карманы и даже вывернув их, пожал плечами и, в недоумении скривив губы, произнёс:

– Потерял! И понятия не имею где.

Прекрасное воспитание не позволило Ларисе излить на мужа поток нелестных слов, но не уберегло его от её глубокого вздоха сожаления, по которому Ревазу было понятно и без слов, что его жена очень огорчена.

Вслед за этим его пронзила мысль, что крестик мог быть утерян на лёжке, с которой произвёл смертельный, как он полагал, выстрел в Парфёнова. И тотчас сердце его сжалось в маленький комок, затем резко распахнулось и бросило в ноги, руки, грудь и лицо мощный заряд крови, от которой воспламенилось всё его тело, а лицо вспыхнуло жарким пламенем.