Что было, то было

– Эх, если бы понять, что они там лопочут.

– Сцапают нас здесь немцы – узнаешь, что лопочут, – забурчал Антонюк. – Вон они кругом.

– Не роняй сопли, – Веселов, не отрываясь, продолжает наблюдать за немцами.

– Понятно, что они готовят наступление, – жалобно застонал Антонюк. – Пошли к лодке, пока не поздно.

Веселов с досадой посмотрел на Антонюка.

– Правда говорят: Чтобы узнать человека, надо в разведку с ним сходить, – почти зло прошептал Веселов. – Нам нужен «язык».

– Чихал я на него. Скажем – не удалось…

– Ну и дремучий ты мужик, Антонюк.

Ошибся я в тебе.

– Ох ты, ох ты! Зря я согласился с тобой идти.

– Не замечал я раньше, что ты такая гнида. Думал – ты нормальный мужик.

– Приказ мы выполнили – увидели, что здесь происходит.

– Ты, Антонюк, тупой, как сибирский валенок. Только «язык» скажет, что у них на уме.

Подул слабый ветер, мокрый и холодный. Из грязных туч, расплывшихся над головой, заморосил мелкий дождь.

– Хватит дурью маяться. У меня мурашки бегают по телу.

Улыбнулся сержант, но его улыбку Антонюк в темноте не видел.

– Смотри, чтобы они не затоптали твою совесть. Чего нюни распустил?

– Упертый ты, Веселов. Еще шутишь. Как ты его возьмешь, этого «языка»?

Глава 6.

Неугомонная война даже ночью не спит. Во тьме где-то неожиданно затеялась далекая беспорядочная перестрелка.

– По деревне стреляют, – пряча окурок в кулак, глухо сказал Добродеев.

Родионов спокойно, стряхивая пепел:

– Пусть стреляют. Там никого нет.

 – Глубоко, с наслаждением затянулся. – Всё население в лес ушло.

– Знаешь, Федор, у меня эта мысль как гвоздь в голове сидит, – тихо заговорил Добродеев.

– Какая?

– Да на счет войны нашей. И вообще насчет войны любой.

– А что так?

– Ну, вот ты мне ответь. Когда конец этим войнам будет? Когда?!

– Да тише ты, философ.

– Ну?

– Отвечу, – срывающимся голосом заговорил Родионов. – Мы воюем за свою землю. Свою жизнь. А ведь она была неплохой. Мы на своей земле. Защищаем своих родных, матерей, жен… Вот ты не женился до войны… А то бы… – Резко замолчал.

В незнакомой деревушке, сырой ночью, посредине войны воспоминание о мирном времени так и толкалось в память. – Я помню, когда ты появился в колхозе после учебы. Бабы шибко шушукались: учитель, молодой, холостой…

– Да не об этом думалось тогда. – Добродеев как-то тихо вздохнул.

– А уж когда в председатели выбирали, девки на тебя глаза лупили в открытую.

– Федя, хватит.