Пересвет. Инок-Богатырь против Мамая

– Нету у меня на душе ни камня, ни камешка, княже. – Пересвет сердито отнял свою руку. – Я поведал тебе все, как было. Почто немцы проявили ко мне милосердие, сие и для меня загадка. А верить или не верить, это уже дело твое, князь.

– Ладно, ступай! – сухо бросил Пересвету Корибут Ольгердович, поднявшись со скамьи и подойдя к столу. – С тобой еще твой отец перемолвиться хочет. Иди к нему, друже. Да не мели языком среди наших ратников о том, что в немецком плену побывал!

Боярин Станимир Иванович не скрывал своего взволнованно-озабоченного состояния, когда завел разговор с Пересветом, уединившись с ним в своем шатре.

– Ну, сын мой, садись и выкладывай мне все начистоту, отчего это крестоносцы явили тебе такую неслыханную милость! – промолвил Станимир Иванович, усадив Пересвета на табурет и тщательно задернув дверной полог. – Да молви негромко, дабы посторонние уши этого не услышали и по всему нашему стану не разнесли.

Боярин сел на другой табурет, поставив его напротив Пересвета.

Пытливый требовательный взгляд отца вывел Пересвета из себя. Ему сразу стало понятно: его отец тоже убежден в том, что он не мог так легко и просто выбраться из тевтонского плена, не запятнав свою совесть нечестивым поступком.

– Отец, вынужден разочаровать тебя, – сдерживая себя от резких слов, заговорил Пересвет. – Никаких клятв и обещаний я немцам не давал, ничего лишнего им не выболтал, в ногах у них не валялся.

– Сам магистр впустую потратил на тебя время, после чего отпустил тебя на волю без всякого выкупа. – Станимир Иванович покачал головой и всплеснул руками. – Диво, да и только, сынок!

– Согласен с тобой, отец, – хмуро обронил Пересвет. – Надеюсь, моей вины в этом нет?

– Ежели ты рассказал все без утайки, тогда винить тебя не в чем, – с тяжелым вздохом произнес Станимир Иванович, – но коль ты солгал…

– Я поведал чистую правду! – невольно вырвалось у Пересвета.

– Не бывало такого сроду, сын мой, чтобы тевтонцы просто так отпускали из плена хоть славянина, хоть литовца, хоть земгала… – сказал Станимир Иванович, поглаживая свою русую бороду. – Это и порождает недоверие. Ердень и вовсе считает, что ты сам в плен сдался, когда Ярец и Пустовит пали от тевтонских стрел.