В окопах Сталинграда

Сам видишь, один Филатов остался. Будете прикрывать. Понятно?

– Понятно, – тихо отвечает Седых.

– Что понятно?

– Прикрывать останусь со старшим лейтенантом.

– Тогда по местам. – Ширяев застегивает воротник гимнастерки – становится совсем холодно. – Вот на тот садись, только перетащи его. Тут, где «максим», лучше. Готовь людей, Саврасов.

Саврасов отходит. Я не могу оторваться от его колен. Они все время дрожат мелкой противной дрожью.

– Долго не засиживайтесь, – говорит Ширяев Игорю. – Час, не больше.

И за нами топайте. Строго на восток. На Кантемировку.

Игорь молча кивает головой, раскачиваясь с ноги на ногу.

– Пулемет бросайте. Затвор выкиньте. Ленты, если останутся, забирайте.

Через пять минут сарай пустеет. Я с Валегой тоже остаюсь, Ширяев уходит с четырнадцатью человеками. Из них четверо раненых, один тяжело. Его тащат на палатке.

Дождь перестал. Немцы молчат. Воняет раскисшим куриным пометом. Мы лежим с Игорем около левого пулемета. Валега попыхивает трубочкой. Седых, установив пулемет, поглядывает в окно.

Потом Валега вытаскивает сухари и фляжку с водкой. Пьем по очереди из алюминиевой кружки. Опять начинается дождь.

– Товарищ лейтенант, а правда, что у Гитлера одного глаза нет? – спрашивает Седых и смотрит на меня ясными детскими глазами.

– Не знаю, Седых, думаю, что оба глаза есть.

– А Филатов, пулеметчик, говорил, что у него одного глаза нет. И что он даже детей не может иметь…

Я улыбаюсь. Чувствуется, что Седых очень хочется, чтоб действительно было так.

Лазаренко снисходительно подмигивает одним глазом.

– Його газами ще в ту вiйну отруiли. I взагалi, вiн не нiмець, вiн австрiяк, i фамiлiя в нього не Гiтлер, а складна якась – на букву «ш». Правильно, товарищ лейтенант?

– Правильно. Шикльгрубер его фамилия. Он тиролец…

– Тиролец… – задумчиво повторяет Седых, натягивая на себя гимнастерку. – А его немцы любят?

Я рассказываю, как и почему Гитлер пришел к власти. Седых слушает внимательно, чуть приоткрыв рот, не мигая.

Лазаренко – с видом человека, который давно все это знает. Валега курит.

– А правда, что Гитлер только ефрейтор? Нам политрук говорил.

– Правда.

– Как же это так?.. Самый главный – и ефрейтор.

Он смущается и принимается за мозоль. Мне нравится, как он смущается.

– Ты давно уже воюешь, Седых?

– Давно-о… С сорок первого… с сентября…

– А сколько же тебе лет?

Он задумывается и морщит лоб.

– Мне? Девятнадцать, что ли. С двадцать третьего года я.