Колодец поэзии. Опыт погружения

Вот перед нами «Урядник сокольничьего пути» царя Алексея Михайловича с его редакторскими вставками. Казалось бы, вполне прагматическая книга о порядке соколиной охоты, но судите сами, не поэт ли её создавал?

Хотя мала вещь,

А будет по чину честна,

Мерно, стройна,

Благочинна;

Никто же зазрит,

Никто же похулит,

Всякий похвалит,

Всякий прославит

И удивится,

Что малой вещи честь и чин

И образец положен по мере…

Всякий же читателю, почитай

Уразумевай, и узнавай,

А нас, слагателя, похваляй,

А не осуждай.

Изысканный скомороший ритм, виртуозная рифмовка, а какие звуковые находки, аллитерации – «птичью добычу», «погодье в поле» и так далее. Чувству русского языка Алексея Михайловича можно позавидовать, а технике письма поучиться. А ведь перед нами прозаическое произведение. Или всё же поэтическое? Приведу ещё один отрывок из «Урядника», выделяя ритмику сценария подготовки к соколиной охоте:

Приняв кречета,

Подступает к царю

Благочинно,

Смирно,

Усердно;

И станет поодаль царя и великого князя

Человечно,

Тихо,

Бережно,

Весело,

И кречета держит

Честно,

Явно,

Опасно,

Стройно,

Подправительно,

Подъязвительно

К ведению человеческому

И ко красоте кречетьей.

Всё говорит о совершенном владении традиционной поэтикой тактового стиха. И уже не серьёзность темы раскаляет слово до поэтической мощи, но обыденное мелкотемье выполнено в лучшей, ювелирной манере песнетворцев былых времён.

Последним мощным аккордом бояновой поэзии явилось творчество протопопа Аввакума, сознательно ориентирующегося на «безыскусную» и «искусную» традицию «природного русского», в моём словоупотреблении —колодезного языка. Свой век Аввакум называл «суетным», опору искал в родной речи и дедовой православной вере. В самых важных местах «Жития» он прибегал к помощи поэзии, создавая мощные образы, находя точные детали, рифмуя слова и ритмизируя фразы:

Аще бы не были борцы,

Не бы даны быша венцы…

Не по што ходить в Персиду,

А то дома Вавилон…

Есть у Аввакума и независимые от прозы традиционные стихотворения, одним из которых я и завершаю очерк первого семисотлетия русской книжной поэзии:

Се еси добра, прекрасная моя,

Се еси добра, любимая моя.