Двадцатый год. Книга первая

Директория, консульство, две империи, коммуна…

– Bo kocham cie, – перебил ее Костя, – i tylko ciebie kochalem. I ty kochalas zawsze tylko mnie. Mimo wszystko.

– Pan podkapitan pozbawia mnie prawa glosu? – прошептала, забыв о горестях, Бася.

– Nie na zawsze, Basko. I tylko jesli tego chcesz.

– Chce[28 - Потому что я тебя люблю и только тебя любил. И ты любила только меня. Несмотря ни на что. – Господин штабс-капитан, вы лишаете меня права голоса? – Не навсегда, Баська. И только если ты хочешь. – Хочу (пол.

).].

Уткнулась головой ему в грудь, в шершавое серое сукно. Ощутила – наконец-то – объятие. Осторожный поцелуй в волосы. Еще один, еще. Отчаянный Котька Ерошенко, целует ее в макушку, на Большой Васильковской, перед божьим храмом. Может, еще и руки попросит, прямо сейчас, пока здесь? С него станется, керенки в кармане, будет чем отблагодарить священника; если что, так у нее и пара царских имеется. Только не надо, зачем, куда спешить? Так хорошо стоять, уткнувшись в солдатскую шинель, и никого, ничего, ничего вокруг не видеть, ни французской революции, ни русской, ничего.

Котька… Что такое, отчего он вздрогнул? Ах, музыка, сегодня же у нас день музыки. Сначала «Разлука», потом Шопен, теперь вот русский марш, называется «Прощание». Или «Славянка»? Что-то в этом роде. Умеренно славянофильское, в миноре, русском миноре, родном, почти что польском. В Варшаве, в августе, там тоже был минор, «Тоска по родине».

Костя судорожно сглотнул. «Вот и всё, моя глупая дурочка. Столько потерянных лет.

Не отпущу тебя больше, никогда. С нас хватит, с тебя и меня». Он сжал ее еще сильнее. Bo kocham tylko ciebie.

Две роты красноармейцев, стройной колонной по четыре, в сопровождении оркестра, маршировали от Троицкой площади. Видимо, инструкторская школа – уж больно ладно шли. Единообразно обмундированные, с новыми подсумками, со взятыми на плечо винтовками. И лишь эмалевые звезды на фуражках и отсутствие погон декларировали, недвусмысленно и ясно: мы не прежняя русская армия.

Несмотря на грозный плач славянки и тому подобные красивые пережитки.

Военспец, ровесник Ерошенко, в ремнях, с планшеткой на боку, моментально распознал в обнимавшем барышню субъекте своего, такого же бывшего прапора. Вскинул руку в воинском приветствии, и колонна, будто вздрогнув, четко сделала равнение направо. Бессознательно отдавая Косте честь, а вместе с ним ничего не видевшей, прижавшейся к Косте Барбаре.

Чуть замешкавшись, Ерошенко отсалютовал в ответ.