Двадцатый год. Книга первая

Письмо от вашей мамы.

* * *

– Что? – переспросил малютку Костя. – Что?

– Тате говорит, надо расстрелять и утопить всех офицеров, кадетов, дворян. Чтобы меня, когда я вырасту, никто не обижал, – повторила старательно девочка.

Ерошенко растерянно взглянул на Горобца.

– Еще казаков надо всех перестрелять, с попами и интеллигенцией, – лишил тот Костю последней возможности проскочить сквозь железное сито истории.

– И казаков с попами и интеллигенцией, – согласилась с предложением девочка, доверчиво вперив глаза-оливки в Ерошенко.

– Ага, – кивнул им Костя, – и наступит всеобщее счастье.

Он невольно взглянул на мальчика с книжкой. Тот, в свою очередь, скосил глаза в их сторону. Словно бы переглянулись двое обреченных.

Белобрысый чутким ухом уловил в словах незнакомца неискренность.

– Знаешь, дядя, ты какой? Подозрительный.

– Mais oui, un suspect[26 - Ну да, подозрительный (франц.).], – поразился Ерошенко историческому чутью гражданина Горобца. Как сказал в Террор один француз: «Вы подозреваетесь в том, что подозрительны».

Горобца опередила девчушка.

– Дядя Додик из Могилева. На Днестре. В каком есть на Днепре, там одни бесталанты и литовские шлимазлы. Тебе нравится?

– Очень. – Ерошенко был рад, что хоть в чем-то может быть сегодня честным. – Сколько дяде лет?

– Четырнадцать.

– Передай ему, Розочка, что у него с талантом все в порядке.

– Я знаю. Тате говорит, он кошмарно одаренный и заткнет всех кацапов к себе за пояс.

Костя содрогнулся. Вот опять. И тут. Откуда она берется, эта неизбывная мерзость? Но малышка ведь не виновата, она повторяет глупости взрослых. Не кончавших классических гимназий и кадетских корпусов – не кончавших даже коммерческих училищ. А эти ничего не кончавшие взрослые и есть тот самый народ, по коему лили слезы три поколения русской интеллигенции. Так-с.

– Зачем же затыкать, Рейзеле? – сказал Ерошенко как можно ласковее. – Музыку играют не для того, чтобы затыкать.

– Ты умный, дядя, – похвалила Костю девочка.

Геннадий вернул меломанов на землю.

– У Алешки, вон того, батя офицером был.

«Я тоже, мальчик, был офицером», – сообщил бы Костя при других обстоятельствах. Но промолчал, чтобы не оказать сомнительной услуги несчастному отцу несчастного Алеши.

– Почему его не набилизовали? – поставил Геннадий вопрос ребром. – Офицеров когда не кокают, набилизуют.