Двадцатый год. Книга первая

Костя, погрязший в римских классиках, оставался неисправим.

– Я против разрушения, прости за выражение, основ современной цивилизации. В частности, такой как государство. «Воскресение» же представляет собой пространный и крайне убедительный в деталях, для простецов конечно, призыв к такому разрушению – то есть к тому, что мы видим сегодня вокруг.

Это был перехлест. Признаться, Бася прочитала историю Катюши Масловой едва до середины, не успела, утонула в море специальной литературы. Тем не менее… И что еще за простецы? Можно подумать, Толстого читают необразованные люди.

– Он ведь не мог предвидеть, что получится.

– Следовательно, не такой он мудрый. Он что, не знал европейской истории? Древнегреческой, римской? Не понимал причин и следствий? Можно и нужно критиковать несовершенства институтов, если угодно – обличать. Но желать их уничтожения – это желать уничтожения России и Европы в целом. Толстой не желал. Но фактически призывал. Для человека его уровня, его авторитета – вопиющая безответственность.

«Да вы государственник, господин Ерошенко. Римское право, Вергилий, Августин», – приуныла Бася.

Отчаявшись защитить величайшего из великих, она перевела разговор на современных сочинителей. Суждения о Мережковском у них совпали – занудство, история для институток, если не считать пары пьес, про Петра и про Павла. При имени Арцыбашева оба синхронно поморщились, от Андреева отмахнулась, вспомнив Куприна, поделились впечатлениями. Горького Барбара благоразумно обошла.

– А Николай Гумилев?

Бася была уверена, что Костя разделит восторги.

– Стихотворения милы, – промямлил Ерошенко. – Даже о конкистадоре, которого он называет конквистадором. Однако записки кавалериста…

Бася сникла – из-за нелепейшей придирки. Известно, классики ужасные зануды, но надобно и меру знать. Конквистадор – вполне латинское ударение, ничуть не режет слух.

– Чем же плохи записки кавалериста? Мне казалось, тебе как военному…

– Именно как военному. Странно читать человека, для которого война приключение. Я, конечно, не кадровый и не кавалерист, чего-то могу не улавливать.

Бася смутилась. Поэт был тоже не из кадровых. Как и Костя, военного времени.

– Вероятно, у него другой тип личности. Зато какая пластика, какие яркие детали. Мне говорили, очень верные.