Гардемарины

Он почувствовал рукой ее тонкие трусики, которые она тут же чуть спустила немного вниз, допуская его руку под них.

Он хотел остановиться, прекратить, но руки уже не подчинялись ему и сами находили все складки ее тела, горячего тела, ждущего его ласки, стремящегося навстречу ему.

«Неужели все так просто? – думал Алексей, проникая пальцами туда, о чем даже подумать не мог, – может, она просто надо мной издевается?»

Внезапно в ней что-то изменилось. Она отстранила Алексея от себя.

– Все! Первый и последний для тебя урок любви закончен! – вдруг сказала она и начала заправлять груди в лифчик и застегивать блузку.

– Почему? – удивился Алексей, не понимая изменения, произошедшего с ней, – я сделал что-то не так? Я обидел тебя?

– Нет! Все нормально! Ты делаешь все так, как надо! Ты завел даже меня, а мне это не надо! Может, надо для тебя, но не для меня.

Он с жалостью убрал свою руку из-под ее юбки.

– Моряк ребенка не обидит! – ответила она, приводя в порядок свои волосы, – ты же, по сути, еще ребенок.

– Я никому не буду хвастаться. Я женюсь на тебе! – вдруг сказал Алексей, – я люблю тебя! Будь моей женой!

– Это предложение? – усмехнулась она и посмотрела на него.

– Да!

Её зеленоватые, как у кошки, глаза лукаво сверкнули в свете уличного фонаря.

– А ты спросил меня, согласна ли я пойти замуж за первокурсника? Тебя же могут с первого курса выгнать, а могут и со второго.

В ее голосе звучала какая-то горечь.

– Сколько? – спросил Алексей, – а мне все равно! – тут же поправился он.

– Мне не все равно! – ответила она, вставая и одергивая юбку, – ты целоваться даже, как следует, не умеешь! Тебе надо на кошечках тренироваться! Обслюнявил всю! – она жалостливо посмотрела на него.

Она достала из сумочки помаду и стала подводить губы.

– На ком потренироваться? На ком? Зачем? – переспросил Алексей, застегивая клапан брюк и тут же добавил, – я научусь! Я обязательно научусь! Я все буду делать, как ты хочешь! Ты же мне поможешь? Нам же было хорошо вместе?

– Так хорошо, что лучше бы не было никак! – отрезала она с какой-то злостью, – мы будем потом жалеть, но, может быть, станет уже поздно. Не надо делать глупости, пока мы можем остановиться. Поверь, мне очень тяжело будет потом.