Прокляты и убиты

Те в углы спросонья ползут, в картошку норовят закопаться.

– Зашым дырошса, нашалник? Зашым жолдаса обижашь? Советскым армиям так ползя! Закон ни знать?! – просыпаясь, вопили ребята-казахи, по-русски вопили, сразу в них знание русского языка пробудилось.

– Так вы еще и пререкаться, бляди!

– Сам ты билядь! – почти по-казахскому тонко, сорванно завопил окончательно очнувшийся Лешка и, схватив черпак из бочки, ринулся на Яшкина да и огрел его по башке черпаком.

Все бы ничего, да Лешка скользом по морде «нашалнику Хана» угодил, расцарапал его шибко, потому что черпак тоже с дырочками был, с заусенцами железными.

Яшкин умылся холодной водой, остановил кровь и, уходя, пообещал:

– Ну погодите, шакалы, погодите! Я вас… Законы они знают…

Работяги-казахи чистили картошку, виновато вздыхая, качали головами:

– Ой-бай! Ой-бай! Хана, сапсым хана. Мы виноваты, Лошка, сапсым спали, картошкам чистить прекратили.

– Сгноит он тебя, Лешка! – сказал вовсе оробевший Феликс Боярчик.

– Лан, лан, не дрейфь, орлы! Живы будем – не помрем! – хорохорился Лешка.

Ребята-казахи вместе с киназом Талгатом, с жалостно глядящим Боярчиком ходили по кухне за Яшкиным, в угол его прижимали:

– Но пиши бумашка, нашалник Хана, на Лошку. Нас штрафной посылай. Куроп проливат.

– Да отвяжитесь вы от меня, ради Христа! – взмолился Яшкин. – Спать надо меньше в наряде. Снится вам всякая херятина. Я на дрова упал в потемках, мать ее, эту кухню!.

– Прабылно, прабылно! Свыт подсобка сапсым плохой, дрова под ногами. Ха-ароший нашални-ик Хана, саапсым хароший. Как нам барашка присылают, мы половина отдаем тебе.

– Да пошли вы со своим барашком знаете куда?

– Знаим, знаим, харашо-о знаим, са-амычательно русским язык обладиваим.

Никогда у Лешки не было столько подходящего времени, чтобы жизнь свою недолгую вспомнить, по косточкам ее перебрать. Случалось, возле чучел, карауля уток, часами сидел, вроде бы где и думать про жизнь, где и вспоминать, но то ли жизни еще не накопилось, то ли одна мысль была, про уток, да пальбы по птице ожидание, ничего в голове не шевелилось, ни о чем думать не хотелось, скользило все над головой, кружилось, как те табуны крякшей над заливными лугами – жди, когда сядут.

И вот дождался! Сели!

Отец у Лешки был из ссыльных спецпереселенцев, большой, угрюмый мужик, из хлебороба переквалифицировавшийся в рыбака.