Марьяна

Через минуту он уже был привязан к тополю. Возле него появилось ведро. К своему ужасу Федор увидел в нем толстую палку и догадался: в ведре деготь и его сейчас начнут мазать черной жижей – так в деревнях наказывали строптивых.

Дергаясь и скрипя зубами, Федор бился в руках крепких рябовских хлопцев: они рисовали на его нижней части тела черные клетки. Кто-то из напавших разорвал рубашку на Феде, сдернул с плеч – и палка с привязанной на конце тряпицей уже гуляла по впалой Фединой груди. Он рычал, стыдясь своей наготы и того, что над ним проделывали, изо всех сил рвался из позорного плена, но крепки были веревки, удерживающие его возле дерева.

– Подлецы! Вас много, а я один. Развяжите – и я покажу вам свою, таво-сяво, силу. Хулиганы! Отродье рябовское!

Парни вокруг  хихикали.

Не видя выхода и надеясь на снисхождение, Федор стал просить их не  совершать глупостей, не срамить его, но обидчики доделывали свою черную работу.

Федя взвыл от злости, рванулся туда-сюда и обмяк.

Прихватив с собой ведро и его одежду, хлопцы отступили.

Около часа стоял под ярко вылупленной луной Федор Сивуха, обдумывая свое плачевное положение. Что делать? Как освободиться? Кричать? Но кто его услышит на пустынной дороге в глупую ночь? Звать на помощь? Кого, если вокруг ни души?

Юноша был в отчаянии. Завтра воскресенье, и на рассвете начнут тянуться в город телеги с провизией. Он окликнет кого-нибудь и попросит освободить его. Но это будет лишь утром. А сейчас…

«Как же быть?  Кто выручит?  Когда?» – и ходили  и скрипели под тонкой загоревшей кожей его желваки.

Лишь перед самым рассветом он услышал голоса и скрип телеги.

– Помогите-е-е.., – взмолился он, когда подвода поравнялась с тополем – Подо – йдите. Не бойтесь! Я свой…

Пожилой мужик повернул голову на голос, поднял от удивления кустистые брови и покачал головой: – Эх, ма! Що за лихо?

– Отвяжите… – просил Федор, боясь, чтобы подвода не проехала мимо. – Тут меня заарканили… Пацаны рябовские…

Пожилой натянул вожжи и остановил лошадь.

– Трясця твоей матери! – улыбнулся он, вглядываясь в странную обнаженную и исписанную черной клеткой фигуру молодого парня. – За што ж тебя так осрамили? Не за это ли? – и ткнул кнутом в Федину мужскую плоть. – Ай-яй-яй! Срамотишша какая! Натворил безобразию, нашкодил, как шелудивый кот… – и щекотно играл кнутом по выпирающимся Фединым ребрам. – Теперь не скоро отмоешься.