Русский сын короля Кальмана

От проживающих в Венгрии французов шут кое-что узнал о происходивших там недавно событиях, к тому же он сразу углядел внешнее сходство между рыцарем Конрадом и королем Гёзой. Лупо, хоть и было очень болтливым, никогда не говорил больше, чем находил нужным сказать, поэтому его догадки остались при нем, выразившись в отношении к рыцарю Конраду, как к особе самого благородного происхождения. Даже более того – только с рыцарем Конрадом, Лупо не допускал шутовской фамильярности.

Однажды они гуляли вдвоем, разговаривая о том и о сем.

– Людовик не такой добрый, каким кажется, – возразил Лупо. – Будучи в гневе, он подобен сатане. Никто иной, как наш благочестивый король велел сжечь собор в городе Витри со всеми прихожанами.

– Не может быть! – удивился Борис.

– Клянусь своим спасением! Это случилось во время войны Людовика с графом Шампаньским. Потом, правда, наш добрый король впал в раскаянье…

– Наш король впал в раскаянье? – спросил вдруг кто-то заплетающимся языком.

Обернувшись, Борис и Лупо увидели де Шатильона. Глаза красавчика блестели, щеки пылали, а тело покачивалось.

Борис кивком поприветствовал молодого человека. После их первой встречи де Шатильон некоторое время делал вид, что не замечает чужака, но потом вдруг попытался сойтись с рыцарем Конрадом поближе и однажды попросил у него денег, но получил отказ. Впрочем, к подобным отказам младшему сыну графа Жьенского было не привыкать: он уже задолжал половине воинства в счет своей будущей добычи.

– И в чем же раскаивался наш благочестивый король? – осведомился де Шатильон.

– В том, что он почти перестал блюсти пост, – нашелся Лупо.

– А-а-а! – протянул Рено и направился дальше.

Шагая, он качался, спотыкался и бранился на весь лагерь. Шут проворчал ему вслед:

– Де Шатильон, как напьется, не может усидеть на месте, как будто его черти пинками в зад гонят.

Борис тем временем обратил внимание на юношу в простой полотняной одежде и в башмаках из подвязанных ремешками кусков кожи. Это был один из музыкантов королевы: он играл на инструменте, который назывался у русских дудой или свирелью, а у греков и франков – флейтой.

Борис хотел окликнуть флейтиста, но тот вдруг бросился со всех ног прочь.