Лучшее, конечно, впереди

Лесь, как бы, поддаваясь уговорам, опрокидывал рюмку водки, но тут же начинал снова канючить:

– Шо, я их трогал? А шо они мне халстук развязали, а? У мэнэ мама больная, у мэнэ батько на войне контуженый…, а-а-а…, – Лесь Петрович плакал, размазывая слёзы, бегущие ручьём, по лицу.

Дунька ещё крепче прижимала голову Вивтюка к груди, Настя Перцовка вытирала платком лицо, а юбиляр Жулеба-Зверобойный, протягивая полную рюмку, проникновенно говорил:

– Да ладно, Лесь, не бери в голову. Мой батько с войны без ноги вернулся.

И ничего, знаешь, как на свадьбах отплясывает! Давай, лучше выпьем.

Солнцедаров брал рюмку, выпивал и принимался за своё:

– А шо они мне халстук развязали? Ты вмиеш халстуки завязывать? – обращался он к сидящему рядом толстячку Ярлоцкому.

– Лесь, ты меня когда-нибудь в галстуке видел? Я их терпеть ненавижу, – отвечал Бормотухин.

– А ты? – Солнцедаров фокусировал взгляд на жующем без остановки Григории Самуиловиче Голодянике.

– Давай я завяжу, – предложил латыш Скирманис, сосед Леся по комнате.

– Ага, ось завяжешь вот так, до пупа-а-а, – снова закапризничал Вивтюк. Он встал, направился в сторону оркестра и попытался отобрать микрофон у солистки. Пришлось в экстренном порядке возвращать его на место и снова успокаивать.

Спустя некоторое время, когда Лесь Петрович, обливаясь слезами, вдруг сообщил сидевшим за столом, что он круглый сирота, потому что мама умерла при родах, а отца казнили американцы на электрическом стуле за шпионаж, терпение Скирманиса кончилось.

Он отвёл Солнцедарова в сторону и, не выбирая выражений, чередуя латышские слова с русским матом, предложил ему покинуть кафе, дабы не омрачать праздник юбиляру. После чего, обидевшийся Лесь Петрович проследовал в раздевалку, оделся и ушёл, хлопнув дверью. Постепенно атмосфера за столом разрядилась и веселье продолжилось.

Переполненный обидой молодой учёный направился в сторону железной дороги и сел в подходившую к перрону электричку. В вагоне среди немногочисленных пассажиров находились трое мужиков, распивавших бутылку водки, наливая её в пустую железную банку из-под консервированного горошка.

Лесь сел на соседнюю скамейку. Один из собутыльников, пристально глядя на Солнцедарова, спросил:

– Слышь, браток, что-то твой фейс больно знаком. Где-то я тебя видел.

Остальные тоже уставились на аспиранта.

– Так в телевизоре ж и бачилы. Я – Лесь Сердюк. Актёр, – подмигнув, зачем-то соврал Солнцедаров.

Мужики опешили.