Фатум. Том третий. Меч вакеро

Солнце гранатовым взрывом уходило на западе в океан, обуглив небо в багряный цвет, когда тропа, по которой гремела карета, раздвоилась, Тереза придержала лошадей, стер-ла слезы с распухших век и призадумалась в выборе. «Боже!..» – она не могла припомнить, чтобы дорога дельтой разбегалась по сторонам. «Что делать?» – при одной только мысли: «Заблудились!» – плечи просквозил холод.

Серый туман распускал свои щупальца над дальним лесом, откуда слышалось уханье сов и какие-то неведомые голоса.

Она накинула через голову толстое пончо: становилось свежо, ветер гулял в скалах, гудел в постромках упряжи и в разбитых фонарях, словно не в силах выпутаться.

Мексиканка уже решила рискнуть побеспокоить вопросом майора, когда услышала позади глухой топот.

Тереза затаила дыхание. Внутри всё разом оборвалось. Превозмогая страх, обернулась.

Позади расплавленным серебром дрожала безлюдная долина, и дальние горы – такие бесплотные, призрачные —тающими силуэтами тянулись средь сизых звездных небес. Она скосила глаза влево, туда, где круче холмилась долина, и обмерла.

Что-то темное, значительно превышающее человека, припадая к траве, рывками бежало наперерез.

Более мексиканка не раздумывала, лошади – тоже. Карета неслась – не остановишь. Их била тьма, мелькали холмы, гривы, звезды. На повороте к лесу она не выдержала и обернулась вновь.

Последние отблески солнца уже канули в невидимый океан; во все стороны раскинулась мглистая альменда с непроглядной чернотою лесов, с ползучей травой, буграми и ямами, похожими на оспины на лице, в каждой из которых примостилась ночь.

На сей раз Тереза ничего не узрела. То жуткое, что ныряло меж трав, исчезло, отстало, а быть может, затаилось где-то… Жарким потоком ее заполнило облегчение.

Четверка сбавила прыть и теперь, поводя чуткими нерв-ными ушами, раздувая курящиеся паром бока, трусила вдоль леса рысцой. Из кареты не доносилось ни звука. «Как там Диего?» – сердце снова знобило от мысли, если любимый… Но животный страх приковал ее к козлам, и она не смела даже пошевелиться.

Бессознательно она уставилась на неровно обрезанный край бумазейной юбки. Мятая и грязная, та липла к ногам, точно вторая кожа, волглая и холодная. И нечто тревожное и пугающее было в трепыхании этого замызганного обрезка ткани, едва прикрывавшего беззащитные бедра.

Теперь дочку Муньоса поглотили те ощущения и мысли, что поедают человеческий мозг, когда он не спит, ко-гда молчаливая, многоглазая тьма присасывается к каждому дюйму плоти.