Фатум. Том третий. Меч вакеро

Сердце ее было отдано тому идальго с серебристыми висками, умевшему обходиться не только со шпагой и звонкой монетой, но и с высоким словом, недоступным как для нее самой, так и для слуг.

«Диего думает, для чего жить, а Мигель – для кого, а это уже мысли женщины»,– подытожила она и, вопрошающе глядя на юношу, нахмурила брови.

– Вот, пришел попрощаться, донна… Кто знает, вернусь ли назад?.. А я вас… – он столь густо покраснел, что его смуглое от загара лицо стало темнее бронзы,– словом… вот, возьмите.

Мигель протянул спрятанную за спиной руку. На широкой, сухой ладони золотистой слезой покоился амулет: морской конек, плавающий в полированном янтаре волн. С их ребристой поверхности Терезе весело улыбались блики калифорнийского солнца, отчего конек казался живым. Он словно плыл по ладони в растопленной подгоревшей желтизне меда, переливаясь чешуйчатым телом.

Эту занятную безделушку Мигелю еще в детстве пода-рил отец, купив ее у непоседливых и горластых мавританских кустарей в Лиссабоне.

Украшение было очень дорого ему и как подарок погибшего в бою с карибскими пиратами отца, и как вещь для любования. Но главное, морской конек, по убеждению суеверного Мигеля, потакал удаче, и он постоянно таскал его на шее.

И вот теперь он передавал свою святыню мексиканке, которую крепко, но безответно полюбил. Еще с вечера, чутко прислушиваясь к голосам леса, юноша представлял, как осторожно достанет свой талисман и протянет красавице; как бережно примет она его в свои тонкие, легкие ладони; а он, так, чтоб не слышало ни одно ухо, научит ее тайным словам заклинания, известным только ему; благодаря которым морской конек будет верен лишь новой хозяйке… И от этих воображаемых картин грудь молодого испанца порывисто поднималась, уши горели рубином и неудержимо хотелось петь.

И он пел… тихо-тихо, для самого себя, потому как нельзя было выдать врагу их бивак, а более оттого, что слуга стыдился выдать себя пред суровым доном и колкой на язык дочкой папаши Муньоса.

Твердый подбородок Мигеля опустился на грудь. Он исподлобья, напряженно смотрел на Терезу.

Та – было видно, как вздрагивали плечи,– взволновалась. В глазах – изумление, радость, тревога. Зернистая краснота щек, шеи: «Что со мной? Только бы не заметил Диего!»

– Что это? – верхняя губка донны скакнула вверх, и она, легкомысленно рассмеявшись, резво спрыгнула на землю.