Фатум. Том третий. Меч вакеро

Сундук дрогнул и скакнул к стене под тяжкий стон древесины. Из щелей потолка, по стенам заизвивалась каменная пыль.

– Прочь, прочь, исчадие ада! Иисус Христос покарает да испепелит тебя в прах!

Дверь охнула дрожисто, повела краями, и падре увидел, как по ней побежали щелистые трещины. Слух стегнул вой, и такой, что его просквозило чувство: он тронется умом раньше, чем прекратится звук.

– Dios nuestro salvador![26 - Dios nuestro salvador! – Бог наш Спаситель! (исп.).] Partes infidelium…[27 - Partes infidelium – страна неверных, страна дьявола (лат.

).] – прохрипел Игнасио, и потребовавшееся усилие выдавило пот из его пор. Внезапно все стихло, и за окном послышались скорые шаги: хруст мелкого камня, песка. По стеклу нетерпеливо брякнули пальцы.

– Падре, вы не спите?

– Луис, ты? – через долгую паузу разродился Игнасио, сжимая в руке поднятый над головой крест, он всё еще продолжал пылать огнем и одновременно трястись от озноба, будто стоял пред вратами ада, в то время как за спиной безумствовала метель.

– Да, я, святой отец. Откройте же!

Голос принадлежал, без сомнения, дону Луису де Аргуэлло: низкий и резкий; однако что-то заставило монаха, когда он подошел к двери, сказать:

– Прежде, чем я открою тебе, сын мой, прочти вслух «Pater Nostrus» – «Отче наш».

– Что за блажь? – взорвался раздраженный голос.—Вы же сами, черт возьми, звали меня!

За порогом нетерпеливо звякнула сабля, но глас отца Игнасио был категорично тверд:

– Я жду.

Дверь лязгнула засовом, как только прозвучали первые слова молитвы.

Мрачно озирая крест на двери, пучки чеснока и камфары, драгун шагнул в мерцающий свет обители.

– Спасибо, что пришел, сын мой. Сапоги не снимай, садись на сундук,– доминиканец с нетерпением громыхнул запором.

Луис с походной непритязательностью расположился на углу прадедовского сундука и подивился, как можно настоятелю миссии ютиться в норе, от которой скривили бы нос даже презренные чиканос. Изумился и тому, что в очаге потрескивали дрова, хотя за дверьми стояла жара – не продохнуть.

Однако, чуть погодя, Луис отметил для себя, что это было отнюдь не лишним: камень стен, точно вампир, сосал тепло.

Игнасио запалил шандал, опустился на табурет, сбросив с него кота, провел рукой по давно не бритым щекам.

– Вам плохо, патер? Что-то стряслось? – Луис был поражен фарфоровой бледностью собеседника. Тот тяжело дышал и был зажат, как картон… – У вас такой вид, будто вас крепко хватило громом.