Фатум. Том третий. Меч вакеро

Левая штанина была тяжелой от крови и покрыта коркой земли.

Морщась от боли, дон оглядел рану: пустое, пуля монаха лишь чиркнула вскользь, содрав с груди лоскут кожи. Поразило другое: его спас от смерти подарок полковника Бертрана де Саеса де Ликожа. Если б не простреленная Библия, что придержала пулю…

И всё же кровотечение было довольно обильным. Скрипя зубами, Диего сбросил камзол, осторожно стянул рубаху, располосовал ее повдоль и, как смог, перевязал рану. На лице запеклась кровь вперемежку с глиной; в усах земля и в волосах тоже; драный бархатный камзол был в дырах, а лосины изгрызла каменная крошка.

«…Впору на бал в королевский дворец!» – костеря в хвост и в гриву судьбу, он стал карабкаться обратно наверх.

За всё это время Мигель так и не подал голоса. Де Уэльва чертыхнулся.

Взобравшись наконец на уступ, он увидел, что площадка пуста. На ней одиноко валялся его французский оленебой, а рядом, вверх дном, простреленный медный котелок. Разодранный пулей металл разверзся на обеих стенках колючими цветками.

Дон оттолкнул бесполезную посудину. Путешествие для нее, как, похоже, и для Мигеля, кончилось весьма надолго. Бог знает, возможно и навсегда…

– Мигель! Ты жив?.. – никто не ответил.

– Мигель! – «Что за дьявольщина? Может, парень тоже сорвался?» – у Диего отхлынула кровь от лица. Тут за волной мха послышался шорох, и над губчатой зеленью показалось дрожащее от напряжения лицо юноши. Оно было землистого, трупного цвета, с глубоко запавшими полузакрытыми глазами.

– Уходите, дон… – кровь толчками пошла из его рта.

—Мне уже не помочь… спасибо за всё… я любил вас… —подбородок сильнее окрасился алым.– Так и не вышло из меня… настоящего… солдата.

Глаза раненого закатились и стали видны белки, разбавленные розовой сетью полопавшихся сосудов.

– Мигель! – майор бросился к нему.– Мигель… как же так… мальчик мой! – Диего, склонившись над слугой, не скрывал слез. Из груди офицера вырывались сдавленные рыдания.– Потерпи, потерпи!.. Жить – это большее испытание, чем умереть.

Ты еще наденешь уланский мундир моего полка, клянусь небом, это так.– Руки его умело делали перевязку. Пальцы скользили по загустевшей жиже.

Рана была – хуже нет – сквозная, в живот, под углом в сорок пять градусов. Толстый моток реаты, который Мигель прижимал к животу, разбух от крови и напоминал бесформенный шматок клюквенного желе.

Дон рычал от бешенства: не было теплой воды, бинтов, спирта, не было ни черта, чтобы хоть как-то облегчить страдания друга.