Северный крест

Арсюха кинулся к нему:

– Ну что, живой? Я слышал выстрелы…

– А чего со мной сделается? Это пустяки, – небрежно произнес Андрюха. – Пальба из пугачей.

– Миноноска, я посмотрел, десантникам ничем помочь не могла, – сказал Арсюха, – стрельба вслепую – штука такая… В своих можно попасть.

– Так нас за тем и послали, чтобы слепых попаданий не было.

– Корректировка огня была невозможна, понял? – четко, наполняя слова опасно зазвеневшим металлом, отпечатал ответ Арсюха. – Понял?

– Понял, – нехотя отозвался Андрюха.

Такая постановка вопроса ему не нравилась.

Арсюха это почувствовал и проговорил, смягчаясь:

– За то, что все понял, получишь от меня банку консервированной клубники. Очень сладкая штука. Хороша для того, чтобы огрызок почаще поднимался.

В ответ Андрюха лишь махнул рукой. Спросил:

– А у тебя дела как сложились?

– Не без приключений. Один чудик на меня с ружьем прыгнул. Пришлось усмирить.

– Справился?

– Конечно. Лежит, сердечный, отдыхает. Лапти сушит.

– Надеюсь, ты его не убил?

– Не убил, – соврал Арсюха.

 – Высушит лапти – поднимется.

Через двадцать минут караван из номерной миноноски и двух мониторов двинулся по угрюмо затихшей Онеге дальше.

* * *

Миллер не раз ловил себя на мысли, что чем старше он становится, тем чаще и чаще прокручивает перед собой собственную жизнь, словно бы она, все ее эпизоды сняты на пленку «синема» – проверяет, всегда ли он был прав, справедлив, честен, открыт, нет ли в его биографии страниц, которых нужно стыдиться.

По характеру своему Миллер был человеком мягким, интеллигентным, совершенно невоенным, он даже к солдатам, арестованным за мародерство, обращался на «вы». В армии такие люди работают в основном в штабах; лобовые атаки, призванные опрокинуть противника, перекусить ему горло – не для них, это люди другого склада.

На фронте, под Митавой и Ригой, Миллер физически страдал от грубостей генерала Плеве, для которого было все равно, кому грубить – унтеру, вышедшему из боя с двумя ранениями, царскому адъютанту или же своему коллеге-генералу.

Плеве был, как подчеркивали его современники, груб, педантичен, мелочен, требователен, с мозгами, сдвинутыми набекрень, что, к слову, не мешало ему действовать очень умело на фронте, с полководческой выдумкой, когда этого требовала обстановка. Впрочем, Плеве уже нет, Плеве – это отработанный пар.

Сухой, желчный, с костяным сухим теменем, Плеве любил вести с Миллером нравоучительные беседы за вечерним чаем.