Имам Шамиль. Том первый. Последняя цитадель

И ещё, – жизнь храбреца – четверть века, ведь сабля врага не знает жалости, а пуля – глаз. Что-то зажился я на этом свете… Но ведь и нашего имама не знает пуля. Мясо – с кровью, храбрый – с жизнью. Быть может, не зря Аллах сохраняет нам жизнь?.. И всё, как молитвенные чётки, связывает общей нитью, сводит в точку. Кто знает? Вдруг да в одно прекрасное утро проснётся Дагестан, а власть и победа, – наши! А то вороньё, что ныне сладкую кость долбит и торжествует победу, прокаркало свою удачу. Не у них богатство, войско, власть!.

. И могущество их истает, как снег под лучами солнца!».

«Да-дай-и! Если бы так…» – он задохнулся от страдания. Хриплым кашлем вытолкал из себя колючий ком боли. Поднял глаза на медные ветви сосны. Тёмная шишка с тихим стуком упала на каменистую, усыпанную стеклянными иглами звериную тропу. Упала… А по бронзовому чекану лица Гобзало прошла судорога отчаяния. Чернильно-золотое, фиолетовое дрожание яростных не мигающих глаз обожгло небо.

Урусы! Заклятые враги! О стальную мощь которых, раз за разом, разбивались ревущие, кровавые волны мюршидов.

«Бисмиллагьи ррахIмани ррахIим! – жестокая, звериная судорога вновь передёрнула, исказила скулы и губы мюршида.

О, Алла! Почему?! Почему, гяуров так много? Почему они так умны и сильны? Э-э… Чем провинились мы – твои дети?.. За что, Ты, столь сурово караешь нас? За пролитую кровь? За посеянную смерть? О, да-а… Ты прав, Создатель. Война не родит сына, а родив, – убивает. «Но лучше смерть, иль вечная слепота, чем позор и бесчестье» – говорит наш адат.

Герой умирает однажды, трус – сто раз! Нет, уж лучше погибель. Джигит умрёт, но слава живёт!

О-о, Всевидящий и Милосердный… Да поможешь Ты Шамилю, – Повелителю правоверных! Надеюсь, Ты простишь Имаму и всем нам эти жертвы…за нашу веру в Тебя, за нашу любовь к Кавказу, за преданность нашей земле.

Волла-ги! Это наши горы! Что хотим, то и делаем с ними! Как можем, так и защищаем их! Храбрец сохраняй аул!

В исступлении сжатые на рукояти кинжала пальцы, побелели как снег.

Голоса тысячелетий стучали в горячей крови урадинца: скорбный скрип арб и кибиток обездоленных беженцев…Надрывное гиканье погонщиков, стоны и плач горянок, согнанных войной с родных гнёзд!

Уо! Поэт-шагIир или провидец, – мудрец-гIакъил уловил бы в сём клокотании крови – суровые ритмы веков Кавказа. Его боль и отчаянье, голод, битвы и смерть.

Раскалённая память Гобзало ворвалась в каньоны, в ущелья, в мрачные дымные сакли.