Боец 5: Лихие 90-е

Я поводил глазами, ощутил обманчивую легкость, даже бодрость, потому решительно поднялся и сел на диване.

Ага! Оказывается, я «дома», то есть на своей съемной квартире. Утро. Может, день, хрен его знает. Шторы почти задернуты, определить трудно. В просвет меж ними В углу на полу, точнее, на матрасе храпит, постанывая, здоровенная мужская фигура.

Так. Обманчивая легкость сменилась стремительно подступавшей снизу тошнотой. И голова начала несильно, но настойчиво кружиться, и у меня хватило остатков соображения понять, что это само не прекратится, нужно принимать меры: горячий душ, потом теплая ванна, потом…

Рассуждения были прерваны Степанычем возникшим из кухни.

Многоопытным взглядом он оценил мое состояние:

– Так… Самочувствие?

– Бывало лучше, – с трудом проговорил я, борясь с отвратительным чувством тошноты.

– Понятно. Ну, иди займись водными процедурами, потом чай будем пить. Заварю свежий.

– Степаныч, спасибо, – распухшим шершавым языком пробормотал я. – Ты настоящий наставник… Как отец родной…

– Ну, а то! – с хмурым юмором согласился он.

 – Мы в ответе за тех, кого воспитали… Давай иди, не то хуже станет. Тоже по молодости лет бывало, знаю.

– Ага, – с некоторым трудом я встал.

В храп из угла вплелись какие-то особенно страдальческие ноты.

– А это кто у нас?.. – я вгляделся, – а, Танк, что ли?!

– Ну, а кому еще быть. Давай, давай, иди, приходи в себя!..

– Уже иду. То есть бегу!..

Мне плохело с катастрофической скоростью. Головокружение превращалось в боль, стискивающую виски, а пищеварительная система энергично протестовала против присутствия в организме остаточных объемов спиртного…

Через минут десять я лежал в ванной, задернув целлулоидную занавеску, в восхитительно теплой, почти горячей воде, приладив душ так, чтобы его сильный упругий ливень лупил прямо мне в макушку.

Ох, ребята, это кайф! Я прямо-таки физически ощущал, как вода вымывает из меня остатки этилового спирта, сивушных масел, чего там еще… Не знаю, сколько времени я так балдел, но вот в дверь забарабанили не по-детски, и умоляющий голос Танка возопил:

– Брат! Открой, а?! Не могу, извини!.

.

Кряхтя, я приподнялся, отомкнул щеколду:

– Цени акт милосердия!

Вряд ли мой друг мог сейчас оценить что-либо. Он ракетой пролетел к унитазу, склонился над ним, и…

– …извини, брат, – с трудом проговорил он минут через пять, – так припекло, мать его! Не донес бы.

– Ладно, что там, – лениво откликнулся я, лежа в ванной с закрытыми глазами.