Свобода, овеянная ветром

Отец объяснил, что чистка топки – это трудная работа и особенно в жару. Да я и сам это видел. Тогда я был уверен, что буду летчиком, и такой штуки, как чистка топки, на самолетах не будет встречаться.

Как я оказался наивен! Потому что летчиком я по разным причинам не стал, а вот чистить топку в жару мне пришлось и не раз. И почти всегда я вспоминал свои детские впечатления от этой поездки.

Мне в то первое путешествие многое казалось необычным. Прогуливаясь на остановках вдоль поезда, я заметил, что его вагоны чем-то отличаются друг от друга.

Еще сильнее отличались их пассажиры.

Так, в вагонах, блестящих от краски, ехали довольно толстые люди с красными лицами, которые на остановках выходили на перрон в нижнем белье! Я очень удивился этому.

Отец объяснил, что это пассажиры мягких вагонов, и надето на них не нижнее белье, а пижамы. В них, конечно, ехать можно, но выходить в пижамах на улицу не следует.

Из объяснений я понял, что вагоны делились на мягкие, жесткие, или плацкартные, и общие.

Мы ехали в плацкартном вагоне, а название это не легко выговоришь, тем более, понять.

То, что у нас жесткий вагон, это можно легко догадаться – полки в нем были деревянными, плоскими и действительно жесткими. Держались верхние полки особыми упорами и железными тягами с петлями на концах. На всех неровностях пути и на поворотах эти железяки нещадно гремели.

В жестких и общих вагонах тогда не водилось чая, привычного теперь, хотя это кажется невероятным. Зато на каждой большой станции имелась избушка или домик, на котором имелась крупная надпись «Кипяток».

Туда на остановках устремлялся народ, чтобы утолить жажду, набрать кипятка с собой, а затем перекусить, запивая чаем, ведь невозможно же есть всухомятку свои дорожные припасы.

Кстати, в те годы ходила байка про иностранца, который удивлялся тому, что в СССР все станции называются одинаково – «Кипьяток».

Следы войны

Любое путешествие – это всегда немного открытие чего-то нового, прежде невиданного.

Но то, что мы увидели стало, скорее, потрясением, чем удивлением.

Мы ехали все медленней и медленней, особенно после Тихвина. Потому что железная дорога проходила через бывшую линию фронта. За окном вагона развертывались впечатляющие картины последствий войны.

Меня стало невозможно оторвать от окна. Надо отметить, что из старых вагонов было очень удобно рассматривать что-нибудь необычное в окружающей местности, которую мы проезжали.