Скитания. Книга о Н. В. Гоголе

Иначе опять пропал день, а мне сегодня же нужно хлопотать в канцелярии о паспорте…»

Наконец и паспорт был выправлен, и место приобретено в дилижансе. Настала минута, минута прощанья. И что же? А то, что Михаил Петрович не возжелал и проститься. Маменька же упала родимому сыну на грудь, прижалась к нему вся в горючих слезах и глухо молила в жилет:

– Когда ждать-то, Никоша, тебя материнскому сердцу?

Николай Васильевич поглаживал её по гладко зачесанным назад всё ещё черным молодым волосам и повторял в какой уже раз:

– Раньше пяти, по крайней мере, четырёх лет возвратиться не думаю, не смогу.

Она поднимала на него заплаканные глаза:

– Как же так?

Набравшись терпения, он говорил, естественно, то, что одно как-нибудь могло поуспокоить её:

– Всё в воле Божьей. Богу угодно – время отсутствия моего сократится, Богу угодно – это время может продлиться.

Она вновь лицом утыкалась в жилет и стонала:

– Никоша, Никоша, не дождусь я тебя!

Её шел пятьдесят первый год, и выглядела она совершенно здоровой и свежей, женщиной лет сорока, и не страх смерти внушал ей эту безумную, бестолковую мысль, а слабость характера, вечный страх перед жизнью и неизлечимая склонность к выразительным, сентиментального свойства поступкам.

– Вы лучше молитесь, но не о том, чтобы всё было так, как хочется вам, а о том, чтобы всё было так, как угодно воле Его.

Она тут же и согласилась, обтирая длинные слезы смятым комочком простого деревенского носового платка:

– Хорошо, хорошо, а ты всё приезжай поскорей.

Он тихо поцеловал её в лоб, отстранил от себя и оставил дом Михаила Петровича с камнем на сердце, в молчании, не хотя верить тому, чтобы до такой степени велика было чёрствость того, кого он без тени лукавства почитал своим другом.

– Когда ты дверь затворил, перекрестился я и свободно вздохнул, как будто гора свалилась у меня тогда с плеч. Всё, что после я узнавал, прибавляло мне ещё более муки, и ты являлся, кроме своих святых, высоких минут, отвратительным существом.