Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Он выронил уже надкусанный кусок колбасы, отчаянно пытаясь уцепиться за рукав немца.

–Шайзе, – с отвращением сплюнул Бальк. Чёрное дуло новенького самозарядного вальтера глянуло прямо в лицо двухлетнего малыша. Он увидел пистолет совсем близко, казалось, ощутил его металлический запах и привкус, хотел заглянуть в самое дуло.

Бальк не спешил стрелять, прорычал что-то на своём и безжалостно швырнул мальчишку на камни мощёной площадки. Валерчик шлёпнулся, выставив вперёд локти, и зашёлся высоким пронзительным плачем.

Стая потревоженных голубей взметнулась с крыши в серое весеннее небо, а где-то наверху захлопнулись окна. Двор словно вымер. Лишь бдительный часовой на мгновение выглянул из ворот посмотреть, что случилось. Увидев разъярённого немца, смущённо исчез.

– Сейчас ты запоёшь у меня, сейчас я тебе покажу, – злился немец. И Валерчик запел. Он воспринял слова немца, как приказ.

– Ты ушва!.

Юрген опешил и недоумённо уставился на ребенка. Дуло вальтера опустилось в землю. Тело немца запрыгало и задвигалось в судорогах и через секунду ходило ходуном от смеха.

В этот момент подоспела бабушка Домна. Сжав руки перед грудью, она бросилась на колени.

–Найн, – взмолилась отчего-то на немецком, – Битте, найн.

Голос её срывался.

– Я сделаю тебе хорошо, – искренне удивился Юрген. – Красивая баба, но глупая. Живешь, как скотина.

– Пожалуйста, не трогай ребенка, – бабушка почему-то сжалась.

В этот мгновение Валера понял: что- то происходит… Он не мог знать, что одно неверное движение или слово – и полковник Бальк убьёт их прямо здесь, во дворе. С той же лёгкостью, с какой пристрелил глухого почтальона, принёсшего дурные вести, как избил до полусмерти молодого румына, как выплеснул кружку с кипятком в лицо торговке виноградом, назвавшей слишком высокую цену. Полная вседозволенность и абсолютная безнаказанность на удивление быстро превращают иного человека в жесточайшее из всех живых существ.

– Убей меня! Пожалуйста!.. Убей меня!.. – целовала сапоги немца бабушка. – Не тронь ребёнка! Убей меня.

Она стояла на коленях, прижималась лицом к сапогам немца и рыдала. Валерчику впервые стало по-настоящему страшно. Он почувствовал, как беззащитен. Бабушка, казавшаяся самой сильной, самой главной, самой надёжной, молила противного немца.