Беспризорники России

Сыграл какую-то мелодию, а потом уселся на табуретку и пел по-русски:

Мамалига, молоко,

Румыния далеко…

Когда зашёл ещё один мародёр, он взял у него несколько спичек и положил перед бабой Грушей: – Тебе, матка…

Раньше удивлялись, почему со стороны немцев в посёлок погань ползёт. А наши ни разу не пришли. Теперь, после вылазки командира Петрова с бойцами, разговоры шли среди жителей, как поведут себя мародёры, будут продолжать шастать или прекратят. Лихо у наших получилось, – всыпали, как надо…

– А бабке Груше жалко стало итальяшку, – заметила мать.

– То був ни итальяшка. То був той румын, шо у мэнэ вязальни крючки брав, та вэрнув.

– Там не было румынов.

– Цэ вин був. Шапку дэсь загубыв, а шинель румынська. Вин ще на гармошци грав.

– Они нас не жалеют…

Женщины ещё поговорили о близнецах, в один голос одобрили их уход на Казачий Пост. Всех волновала наступившая после обстрела тишина. Где ночевать? Уходить в погреб или оставаться в квартирах? А вдруг ночью обстрел, бомбёжка?

– Шо в тому погреби? – сказала баба Груша, – убье, так и в погреби – убье…

Ушла, хлопнув дверью.

– А что ей, она своё отжила. А дети?..

– Мне в печёнках погреб, будем спать в квартире, – сказала мать. И соседки стали прощаться, расходиться.

В квартире, после погреба, как в раю. Мать подбросила в плиту угля, дала нам ещё по сухарю.

– Не дай бог, мародёры найдут сухарь, всех порешат! Ясное дело, что сухарь может появиться только с нашей стороны, с Казачьего Поста.

Она погасила свечу, уложила нас. Долго стояла у окна, прислушиваясь к необычайной тишине. Даже отдалённого грохота фронта не было слышно.

– Отступили… ушли? – гадала она.

Нинка быстро уснула, Вовка и мать ушли в сарай за углём, и он ждал их, наблюдая, как из-под заслонки пробивались отсветы пламени и плясали на белой стене, напоминая о мирном времени, о кино: «Жили себе люди и – никакой войны».

Во сне видел проводы отца с необычной ясностью, парня с гармошкой. Это он первый услышал приближающийся гул мотора, первый определил, чей самолёт.

– Воздух! – крикнул он зычным голосом. Шедшие, как по команде, вскинули головы.

– Во-оздух! – повторил лысый, прижимая гармошку, чтобы она не мешала ему, побежал к кукурузному полю. Народ тоже кинулся врассыпную, в сторону завода, к железнодорожной насыпи и к полю.

Отец остановился, прижимая Нинку у груди, и ладонью прикрыл ей голову, смотрел в небо. Они с братом, как цыплята подбежали к нему.