Звезды над болотом

И только прах оставлю от Пинеги!

Только дважды в году оживает Пинега от затяжной медвежьей спячки: одна ярмарка – на праздник Николы, другая – на Благовещенье. Тогда с утра до ночи меж возов и оленьих аргишей[1 - Аргиш – обоз упряжек с оленями.] разный заезжий люд топчется. Кто покупает, а кто – просто так, глядит больше.

Тут и самоеда[2 - Автор называет ненцев по-старому – самоедами, соответственно той эпохе, которую он описывает.] из Пустозерска увидишь, и гости ярославские с красным товаром понаедут, хитрый инжемец шкурки беличьи по снегу разложит.

Холмогорские косторезы бродят – присматриваются к костям моржовым и мамонтовым, чтобы увезти кость домой, и там, всю полярную ночь до весны самой, резать и резать узоры драгоценные.

Иногда цыганка появится, тряся юбками: весь город у нее перегадает. А то мужик из кабака вывалится наискосок, увидит оглобли пустые, завоет благим матом:

– Ратуйте, православные, лошадку остатнюю увели!..

И сразу шапку на палку возденет, сигналит ею над головами, чтобы все издалека видели: горе случилось у человека…

Из местных же примечательностей в Пинеге только собор, строенный еще при Екатерине II, да славный монастырь Красногорский, что в двенадцати верстах от города.

Вознесся сей монастырь на высоком холме – поближе к Богу. Тускло посвечивают витые луковицы храмов, внизу река бежит неспеша к океану, а наверху облака плывут. Тишина вокруг, тишина…

И показывает отец настоятель каликам перехожим грубую плиту каменную, под которой упокоился вдали от славы московский князь Василий Голицын.

Да еще в ризнице – плащаница старая и «воздухи» узорчатые, руками царевны Софьюшки для своего любимца шитые. Вот и все, что осталось от страсти горючей.

Давно это было… Так давно, что дожди уже смыли надгробные письмена, а ту Красногорскую рощицу, в которой гулял опальный вельможа, вырубил недавно первогильдейский купец Тимофей Горкушин, который по паспорту своему числился в «почетных потомственных гражданах» великой Российской империи…

Ну, вот и весь вам город Пинега, а душ человеческих в нем на то время считалось всего четыре сотни.

Деревня!

………………………………………………………………………………………

А что больше всего любили в Пинеге, так это – политику, язви ее в корень. Вот уж здесь любой регистратор коллежский или ревизор винных откупов рассуждал до хрипоты в голосе и дрожания в суставах. По газетам все, бывало, обсудят. Перессорятся меж собой. Выпьют. Закусят. Помирятся.