Слово и дело. Книга первая. Царица престрашного зраку. Том 2

Не стану я палачествовать, не!

– Ладно, – вроде не обиделся Филатьев и захихикал…

Ванька сын Осипов с лавки вскочил и убежал. Он в дворницкой возле бабушки Агафьи, слепой вещуньи, обретался. Хорошо там тараканы шуршали, клонило в сон от напевов бабушки:

Не ходи, мой сын, во царев кабак,

ты не пей, мой сын, зелена вина,

не водись, мой сын, со ярыгами –

со кабацкими…

Потерять тебе буйну голову!

…

Под ночь Ванька на двор по нужде выскочил и все-все видел.

Вошли солдаты, с лавки оторвали Потапа Сурядова и, ноги в цепи замкнув, а руки – в путы, увели конюха прочь со двора.

Ванька влетел обратно в дворницкую и – к бабушке:

– Баушка, баушка! Гляди-кось, куда Потапа нашева уволокли?

– Видать, в солдаты, – задумалась бабушка Агафья. – Давно войны не было. Знать, скоро учнется. Барабанчики-то – бах-бах! Ружьеца-то – стрель-стрель! Во страх-то где… И про солдат я тебе, сынок родима-ай, тоже песни знаю… Вот послушь-ка меня, старую:

Расхороша наша барыня,

что Арина-то Ивановна:

разорила она село теплое Плаутино –

раздала всех мужиков во солдатушки…

Забился Ванька в уголок на печи.

С тех пор и повелось: стал он легок на руку – все брал!

…

Вот слова – первые, которые запомнил Потап Сурядов:

– Коли кто сбежит – сыщем, поймаем, кнутом душу выбьем, уши отрежем и отправим в Пернов или в Рогервик на каторжные работы до скончания веку… Где лекарь? Пущай смотрит.

С подворья Феофана Прокоповича пришел лекарь Георг Стеллер. Он по-русски мало что понимал, за него фельдшеры работали. Он больше писал… Раздели всех догола. И тряпье забрали. Стыдно было Потапу голым стоять, да что поделаешь? А рядом – парень, тоже голый, и морда лакейская, гладкобритая.

– Золотого нет? – спрашивает.

– Откеда? – удивился Потап. – И во сне не видывал.

– А у меня… во, гляди! – Распахнул пасть, а там золотой так и сверкает.

Тут золоторотого к столу вызвали. Он перед фельдшером пасть раскрыл, а там золотой, и фельдшеры сразу руками махать стали:

– Куда его нам такого, всего хворого! Зубов не хватает и тонкокост… Ну-кась, – говорили, – харкни нам в руку. Небось и мокрота твоя худа больно… Плюй смелее, болезный!

Парень харкнул лекарям в руку золотым червончиком, и его тут же отпустили, яко негодного к службе царской.