Пером и шпагой

Вильямс думал, что под игривую музыку Франческо Арайя веселая Елизавета скорее подпишет конвенцию. Но он ошибся…

Императрица плясала с послом Англии – так плясала, что пыль столбом, а договор на поставку русских солдат для Англии, которые должны защищать Ганновер, так и лежал чистехонький! Вильямс не раз заговаривал с императрицей о делах, но Елизавета только хохотала в ответ, и было видно, что сегодня она опять не в меру пила токайское. «Что это? – негодовал Вильямс. – Лень или азиатская хитрость? Скорее – козни Шувалова с Воронцовым…»

Оставался еще «молодой двор» – с голштейн-готторпским балбесом и ангальт-цербстской умницей, и Вильямс зачастил в Ораниенбаум, прихватывая с собой и Понятовского.

– Бывают случаи, – внушал посол своему секретарю по дороге, – когда благоразумие должно уступить в поединке со страстями, и сознание долга перед вашей несчастной родиной пусть освободит вашу совесть…

* * *

Был жаркий день святых Петра и Павла; великий князь Петр, как именинник (и отец именинника), напился с – быстротой, достойной всяческого удивления.

Его отвели в бильярдную, заперли на ключ, а ключ Екатерина забрала себе. Вильямс постарался овладеть вниманием великой княгини и за ужином сидел рядом с нею. Окна и двери были раскрыты прямо в зелень парка, противно кричал в зверинце павлин, где-то вдали рокотали голштинские барабаны: ру-ру-ру, тру-тру!..

Вильямс ковал железо, пока оно горячо.

– Кротость, – говорил посол, – достоинство жертв. Ничтожные хитрости и скрытый гнев не стоят ваших дарований.

Люди в массе своей слабы, и первенство над ними одерживают только решительные натуры… Такие, как вы!

Посреди разговора в комнате появилась молодая горбунья, вся в цветах и лентах, а лицо – злое, тонкое и вороватое.

– Взззз, – прозвенела она, оглядываясь, – взззз…

– Чего ищешь, Гедвига Ивановна? – с лаской спросила ее Екатерина. – Ключик небось от бильярдной? Так на, забери.

– Взззз… – И, схватив ключик (а заодно два апельсина со стола и выдернув свечку из шандала), горбунья удалилась, волоча за собой помятую ногу.

– Кто это? – поразился Вильямс.

– Вы удивитесь, господин посол, узнав, что это дочь ужасного герцога Бирона; она бежала от отца из ссылки, купив себе свободу переходом в православие. Злюка сия приставлена охранять мою нравственность.

– Вот как? – рассмеялся Вильямс.

– Да. Но работы для нее мало. И пока принцесса Бирон, несмотря на свой отвратительный горб, разрушает последние жалкие добродетели моего супруга.