Русская княжна Мария. Рукопись Платона

– Ты был прав, а я ошибался, – легко признал Хесс. – Это свойственно человеку, и я где-то слышал, что главное – уметь признавать свои ошибки и вовремя их исправлять.

Вацлав нагнулся к свече и раскурил сигару, с интересом разглядывая Хесса. Да, он и впрямь почти не изменился, только возле губ виднелись едва заметные жесткие складочки, которых раньше не было, да что-то новое появилось в глазах – непонятно, что именно. Впрочем, за четыре года утекло много воды, и Огинский подозревал, что сам изменился гораздо больше, чем Хесс.

– Но ты не ответил на мой вопрос, – не переставая жевать, проговорил немец. – Каким ветром тебя занесло в эти края? Путешествуешь? Я слышал, ты был на военной службе и даже как будто воевал на стороне победителя. Майн готт! Вот это и есть самое важное – уметь выбирать нужную сторону. Одни выбирают умом, другие – сердцем, но выбор – всегда выбор, какой бы орган ни участвовал в принятии решения, хоть селезенка… Вы согласны со мной, repp Понятовский? Я так и думал, благодарю вас… Вот я и говорю, друг мой, что тебе повезло сделать правильный выбор.

– В последнее время я начинаю в этом сильно сомневаться, – мрачнея, сказал Вацлав и окутался сигарным дымом.

– Что? Как? – всполошился Хесс, но тут же сообразил, о чем идет речь, и горестно закивал головой. – Майн готт! Я понял. Я совсем забыл, что вы оба – поляки. Ты говоришь об этом царском указе, верно? Доннерветтер! Да, это неприятно, но, в конце концов, для таких высокородных господ, как ты и любезный герр Понятовский, сия процедура наверняка превратилась в пустую формальность.

– Формальность, – дернув щекой, повторил Вацлав. – Да, ты прав, но какая унизительная! Давай оставим этот разговор, Пауль, он мне неприятен. Я еду в Петербург, дабы забрать у тамошних крючкотворов некоторые фамильные документы. Пся крэв! – неожиданно вспылил он. – Эти шитые золотом собаки имели наглость усомниться в подлинности наших родовых реликвий! Клянусь, если мы немедля не переменим тему, то к моменту прибытия в Петербург я буду готов кого-нибудь зарубить.

Он заметил, как побледнел и пугливо отшатнулся в тень Понятовский, и взял себя в руки: то, что было тяжело и унизительно ему, представителю одного из древнейших шляхетских родов, наверняка казалось во сто крат тяжелее худородному и небогатому пану Станиславу.