Щит и меч

Иоганн снова и снова анализировал все, что было связано с подвигом Бруно. Нет, не случайно Бруно оказался поблизости от их расположения. Он, вероятно, предполагал, что Иоганн способен на опрометчивый поступок и, узнав о дате гитлеровского нападения, может себя провалить, если поступит так, как поступил Бруно. Иоганн проник в самое гнездо фашистской разведки. Бруно это не удалось, и поэтому он счел целесообразным выполнить то, что было необходимо выполнить, и погибнуть, а Иоганна сохранить. Бруно, наверное, рассчитывал, что о похищенной рации станет известно Иоганну и тот поймет, что информация передана.

Иоганн не знал, что Бруно хотел взорвать машину, чтобы не попасть в руки фашистов, но не успел: пуля перебила позвоночник, парализовала руки и ноги. Это не оплошность – стечение обстоятельств. И когда выворачивали его сломанную ногу, топтали раздавленную кисть руки, жгли тело, он почти не ощущал боли. Никто не знал этого. Знал только Бруно. Боль пришла, когда задели его сломанный позвоночник.

Она все росла и росла, и он не мог понять, как еще живет с этой болью, почему она бессильна убить его, но ни на секунду не потерял сознания. Мысль его работала четко, ясно, и он боролся с врагом до самого последнего мгновения. Умер он от паралича сердца. Сознание Бруно все выдержало, не выдержало его усталое, изношенное сердце.

Иоганн снова увидел лицо Бруно с откинутым лоскутом кожи; его внимательный оживший глаз словно беззвучно доложил Иоганну: «Все в порядке. Работа выполнена».

Именно «работа». «Долг» он бы не сказал. Он не любил громких слов. «Работа» – вот самое значительное из всех слов, которые употреблял Бруно.

– Эй, ты! – Дитрих ткнул Вайса в спину. – Что скажешь об аварии?

Иоганн пожал плечами и ответил, не оборачиваясь:

– Хватил шнапсу, ошалел. Бывает… – И тут же, преодолевая муку, медленно, раздельно добавил: – Господин капитан, вы добрый человек: вы так старались спасти жизнь этому пьянице.

Да, именно эти слова произнесли губы Иоганна.

И это было труднее всего, что выпало на его долю за всю, пусть пока недолгую, жизнь.

– Хорошо, – сказал Дитрих. И в зеркальце Иоганн увидел, как он толкнул локтем Штейнглица. Потом Дитрих повторил еще раз: – Все хорошо. Отлично.

Штейнглиц заметил не без зависти:

– У тебя истинно аналитический ум, ты все учел.

– Ум – хорошо, – сказал Дитрих. – А хороший аппетит – еще лучше. – Объявил: – Однако я проголодался.

Они подъехали к хутору.