Щит и меч

– Ну и черт с ними, пусть отвечают за ротозейство! Ясно – это советский разведчик.

– Да, – сухо проговорил Дитрих. – Но у меня нет доказательств. И к чему они, собственно?

– Как к чему? – изумился Штейнглиц. – Ведь он же все передал!

– Ну и что ж! Ничего теперь от этого уже не изменится. Армия готова для удара, и сам фюрер не захочет отложить его ни на минуту.

– Это так, – согласился Штейнглиц. – А если красные ответят встречным ударом?

– Не ответят. Мы располагаем особой директивой Сталина.

Он приказал своим войскам в случае боевых действий на границе оттеснить противника за пределы демаркационной линии и не идти дальше.

– Ну а если…

– Если кому-нибудь станут известны эти твои идиотские рассуждения, – строго оборвал майора Дитрих, – знай, что у меня в сейфе будет храниться их запись.

– А если я донесу раньше, чем ты?

– Ничего, друг мой, у тебя не выйдет. – Голос Дитриха звучал ласково.

– Почему?

– Твоя информация мной сейчас уже принята. Но не сегодняшним числом, и за ее злоумышленную задержку тебя расстреляют.

– Ловко! Но почему ты придаешь всему этому такое значение?

Дитрих ответил томно:

– Я дорожу честью третьего отдела «Ц». У нас никогда не было никаких промахов в работе, у нас и сейчас нет никаких промахов. И не будет.

Штейнглиц воскликнул горячо, искренне:

– Оскар, можешь быть спокоен – я тебя понял!

– Как утверждает Винкельман, спокойствие есть качество, более всего присущее красоте. А мне нравится быть всегда и при всех обстоятельствах красивым… – И Дитрих снисходительно потрепал Штейнглица по щеке.

Светало. Небо в той стороне, где была родина Иоганна, постепенно все больше и больше озарялось восходящим солнцем. Теплый воздух лучился блеском и чистотой. Через спущенное стекло в машину проникал нежный, томительный запах трав.

Иоганн автоматически вел машину. Его охватило мертвящее оцепенение. Все душевные силы были исчерпаны. Сейчас он обернется и запросто застрелит своих пассажиров.

Потом приедет в подразделение и снова будет стрелять, стрелять, только стрелять! Это – единственное, что он теперь в состоянии сделать, единственное, что ему осталось.

Рука Иоганна потянулась к автомату, и тут он как бы услышал голос Бруно, его последний завет: «Что бы ни было – вживаться. Вживаться – во имя победы и жизни людей, вживаться».

Да и чего Иоганн добьется своим малодушием? Нет, это не малодушие, даже предательство. Бруно не простил бы его.