Время Сигизмунда

Шляхтич в шарачковом капоте с немалым трудом добрался, наконец, до Мацка, и, медленно кладя ему на плечо руку, приветствовал его по-русски:

– Szczos tobi skazu (Мне нужно кое-что сказать тебе).

Мацек живо обернулся и, увидев памятное лицо добродетельного человека, поклонился и улыбнулся.

– Пойдём-ка в сторону, – сказал Чурило.

Оба с немалым трудом пробились сквозь толпу и отошли в углубление под галерею, туда, откуда ничего увидеть было невозможно, никого также там не было.

– Ну, как тебе повезло в Кракове? – спросил Чурило.

– Благодарение Богу, до сих пор всё удачно, я записался в бурсу, где имею приютик; жаки-братья приняли меня за своего, а хлеб насущный Бог посылает.

– Ты не нашёл какой-нибудь службы, чтобы на хлеб заработать? – спросил Чурило. – Всё-таки безопасней было бы иметь, по крайней мере, уверенную ежедневную еду.

– А кто же из нас в ней уверен? – сказал Мацей. – Вы знаете, нас много тут; больше слуг, чем службы, больше ртов, чем хлеба, и хотя один другому помогает, не каждый идёт спать сытым.

Иногда молитва заменяет еду. Одного дня мы садимся петь под фигурой, под стеной кладбища, на второй – ходим от двери до двери, в иной – делимся с братьями, или они деляться. Иногда удаётся воды принести, двор почистить, с ребёнком посидеть для горожанина, это за ложку еды.

– Nad syrotoju Boh z kalitoju, – бормотал под носом русин, – помните только: если даже вам и голодно, и холодно, и тяжело на свете, всегда нужно быть таким достойным. Чужое всегда вам будет чужим, хотя бы голод замучил.

На Руси говорят: holod krade a dolh mutyt (голод крадёт, а долг мутит), но это некрасивая пословица.

– Dobromu wsiudy dobre (доброму везде хорошо). Не бойтесь, czem rabiejesz, to chuze (чем больше боишься, чем хуже). В Господа Бога надежда. А ты из Руси? – добавил он через минуту, сильно всматриваясь в мальчика.

– Из Руси, – сказал Мацек, опуская глаза.

– И сирота?

– Сирота.

– А твои родители?

– Нет родителей.

– Но кто они были?

– Я не знаю, – сказал сирота потихоньку.

Чурило так смотрел ему в глаза, что Мацек был вынужден опустить взор.

– И где же скрывался?

– На Руси.

– А именно?

– Простите меня, – сказал Мацек, задавленный вопросами, – для вас это безразлично, а мне прошлые времена как-то грустно вспоминать.

Чурило крутился, смотрел, покивал головой.

– Ты знал мать? – спросил он.

В глазах ребёнка были слёзы и, вытирая их рукавом, он ничего отвечать не мог.