Время Сигизмунда

Жаки сдерживали этот несвоевременный порыв к битве, восклицая:

– Подождите, паны рыцари, подожите немного, сейчас будем на месте и кровь потечёт!

А тем временем песнь петушиной войны весело звучала…

На рынке находилась гостиница «Под петухом», хозяин которой издавна имел привилегию предоставления на этот день поля битвы и бесплатную снедь жакам. За это толпа любопытных, собирающаяся всегда поглядеть на отряды поединщиков в своём роде, вознаграждала ему и хлопоты, и расходы. Вспомнив об этом дне, уже сейчас собрались мещане, праздная толпа, даже придворные больших панов и более бедная шляхта, чтобы поглядеть особенную битву.

Улица перед домом была полна народа, двор гостиницы и избы набиты, окна пестрили вытянутыми на сцену головами.

Жаки с громкой песней повернули к гостинице, на пороге которой стоял уже ожидающий их хозяин, уже вошли, теснясь, во двор. За ними с гамом двинулась толпа, набиваясь, толкаясь и ругаясь.

Поле битвы – двор, окружён был с четырёх сторон стенами, галереями, занятыми любопытными разного пола и возраста, а в обоих открытых настежь воротах теснились кучки населения, которого были видны только головы над головами.

На посыпанном песком дворе расположились жаки, оставляя между собой небольшое свободное пространство для петушиного боя. Старший, которого мы видели депозитором беанов, сначала развязал ленты своего петуха и, поддерживая руками, поставил его на землю.

– К бою! К бою! – воскликнули жаки. – Белый против жёлтого.

Какой-то жачек вышел с белым петухом напротив.

– Кто-нибудь что-нибудь ставит на моего? – отозвался старший.

Ибо были в обычаи заклады, а победитель обычно отдавал владельцу петуха или всю, или значительную часть выигранной ставки.

Между зрителями поднялся гам, несколько рук протиснулись вверх, несколько голосов выкрикнули:

– Ближе, паны которые ставят.

Но в давке трудно было приблизиться. Наконец, когда деньги были сложены с обеих сторон на приготовленную шапку старшего жачей гвардии, двух петухов поставили напротив друг друга.

Оба уже были раздражены, накормлены острым кормом, опьянены и непримеримы.

Большой златопёрый петух, почуяв себя свободным, стал суровым, взмахнул крыльями и сразу пустился, опустив голову, как баран, когда хочет боднуть другого барана. Белый, напротив, поднял шею и запел.

Все посмеялись над белым, особенно, что на голос его пения, все петухи, что там были, начали петь разными голосами.