Воспоминания о жизни и деяниях Яшки, прозванного Орфаном. Том 2

Прибыв в Вильно, мы заехали прямо в дом Гасталди у замка, потому что тот был пустым, а Слизиак там был с давних времён как дома. Один только бурграф и несколько стражников около него несли стражу.

Кроме нас, много приезжих из Польши, когда негде было разместиться, напрашивались в комнаты, которые были пусты. Правда, в них часто даже лавок и столов не хватало, но была крыша над головой и огонь, возле которого можно было погреться.

Я ещё не покончил со всеми делами, когда, возвращаясь одного вечера домой на ночлег, нашёл Слизиака ходящим по избе; он был чем-то так обеспокоен, что даже не заметил меня, когда я входил.

Он был злой и бормотал как медведь.

– Что с тобой, старик? – спросил я.

– Ничего. Что со мной может быть? – ответил он. – Только мне уже хочется вернуться в Краков. Долго мы тут сидеть будем?

Я отвечал ему, что не знаю.

Он сделал беспокойное движение. Очевидно, у него что-то было, о чём говорить не хотел, и напрасно я настаивал.

Назавтра его не покинули эта усталость и нетерпение, а под вечер ещё возросли. Немного его зная, я догадался, что это было не без причины, но я также знал, что, когда он говорить чего-то не хочет, вынуждать его бесполезно.

Наконец он посоветовал мне, чтобы я сдал дела какому-нибудь юристу, а сам вернулся в Краков. Среди иных побуждений к этому он ставил и моё долгое отдаление от двора.

Я всё сильней чувствовал, что что-то иное навело на него эту тоску по Кракову, но он мне ничего не говорил. Когда, наконец, попрощавшись с Гайдисом, я сел на коня и мы двинулись из Вильна, ожил мой Слизиак, но объявил мне, что ни нас, ни коня щадить не будет.

После того, как проехали половину дороги, его настроение улучшилось, он понемногу начал мне рассказывать.

– Людские языки… нет ничего хуже на свете, чем они. Никого они не пощадят.

– Что такого тебе наплели в Вильне, – спросил я, – что вдруг так в Краков захотелось?

– А, не спрашивай, – сказал он, – я уверен, что это ложь, но…

Он покрутил головой, умолк вдруг и больше из него ничего добыть я не мог. Я испугался за здоровье и даже за жизнь матери, но он в этом меня успокоил, хотя дал понять, что слухи действительно её касались.