Две королевы

Был это Станислав Фальчевский, наместник тогдашнего Кременца, который держала королева.

Он приехал с деньгами и рапортом. Первые он вчера уже отдал в казну, другой собирался сложить устно.

Поэтому он начал с сетований. Нигде и никогда трудней идти не могло, как у Фальшевского в Кременце. Все ему там мешали: мещане, евреи, соседи, духовенство. Он терпел одни поражения, не мог предотвратить потерь, едва живой уже, защищая интересы своей пани, он пришёл, чтобы обелить себя и просить о помощи, о королевских письмах, о большей власти и т.

Всю эту речь королева выслушала спокойно, не показывая, что её это очень волнует. Она поглядывала то на Фальчевского, который налегал на риторику, то на пол, а когда, наконец, исчерпавшись, он закончил, начала задавать вопросы.

Нужно было удивляться той памяти, с какой расспрашивала Бона о состоянии своих кременецких имений, и пан Станислав, слушая, нё раз проводил рукой по лбу, потому что на нём был пот.

Королева помнила обо всем: о мостах, о мельницах, прудах, о своих корчмах, о шинках, о мельчайших хозяйских деталях.

Последовали приказы и распоряжения, которым равно можно было удивляться, такие были разумные и рассчитанные, чтобы улучшить состояние владения.

На разные просьбы и жалобы отдельных людей она отвечала в основном отказом. Фальчевский не мог выхлопотать много. Королева также уже не имела времени на более длительное с ним совещание, за второй дверью её ждали дочки, которые пришли к матери с утренним приветствием, а приближался час, когда Бона навещала старого короля.

* * *

Тише, спокойней было в комнатах, которые занимал Сигизмунд. Около Боны неустанно кипела жизнь, там всё казалось рассчитанным, чтобы престарелому пану не нарушить желанный покой.

Там везде видна была спешка, здесь – расчётливая медлительность. С начинающимся днём придворные, урядники, слуги и те, которые могли в первую очередь понадобиться королю, были на своих местах.

Духовенство в большом числе вместе со светскими панами составляли двор. Страдающий от боли в суставах, ломки в костях, уставший от долгих битв жизни, король был отяжелешим и равнодушным, молчаливым и печальным.

Очень редко и то на короткое мгновение бледная улыбка оживляла его пасмурное лицо. Уже в молодости она имела суровое выражение, которое с возрастом и страданием стала почти грозной, хотя натура была мягкая и добрая.