Инструктор. Первый класс

 – Ведь всей семьи в одночасье лишился! Пропади они пропадом, эти грибы! Чтоб я еще хоть раз их в рот взяла… Тьфу, пакость!

– Угу, – повторил Голубев и отвернулся, чтобы соседка ненароком не заметила его улыбки.

– Как же ты нынче один-то? – продолжала Василиса Матвеевна. От этих слов Климу Голубеву захотелось расхохотаться и так, хохоча, раскроить старой дуре молотком ее пустую голову. – За мужиком пригляд нужен, мужик без женского глазу чахнет…

– Как-нибудь, – сказал Клим Зиновьевич и, не боясь показаться невежливым – горе у него, человеку в таком состоянии все простительно, – нырнул в сени, где было полутемно и сильно пахло мышами.

Не снимая кирзовых сапог, в которых лазил на крышу и топтался по грязному двору, он прошел прямиком в большую комнату, которую жена и дочь при жизни именовали «залой», и первым делом убрал оттуда подставленные под течь тазики и миски. Скомканный ватник он небрежно швырнул на застланный цветастой тканой постилкой диван, закурил и прошелся по комнате, безжалостно попирая грязными сапогами потертый ковер.

Перечеркнутые по уголку траурными ленточками фотографии жены и дочери стояли рядышком на комоде, и, проходя мимо, Клим Зиновьевич весело им подмигнул.

– Глядите, – сказал он фотографиям, – любуйтесь. Не нравится? Ничего, привыкайте! Еще не то увидите, упырихи. Я вам покажу, кто в доме хозяин.

В комнате еще чувствовался устойчивый запах елея и свечного воска, и, докурив сигарету, Голубев сейчас же зажег новую, стремясь перебить и изгнать этот сладковатый покойницкий дух. Расхаживая в сапогах по ковру и дымя в «зале», чего ему тоже никогда не дозволялось, он чувствовал себя как-то неуютно, будто делал что-то не то.

Конечно, освоившись в своем новом качестве вдовца, свободного, ничем не связанного человека, он уже не станет топтаться по ковру грязными сапогами и ронять на него пепел с сигареты – имущество, нажитое трудом, следует беречь, в этом покойница была целиком и полностью права.