Гамбит Воскресенского, или Как я свергал Александра Лукашенко

Как примерно такой же мешок надели на голову приговоренному к казни молодому писателю Достоевскому, которого обвиняли в государственном заговоре. Он уже ждал команды «пли» и канонических «девяти граммов в сердце». Но вместо этого на расстрельный плац в самый последний момент прибыл посыльный от царя, объявивший о высочайшей милости – замене расстрела каторжными работами. Получилось красиво и в высшей степени психологично.

Не зря Достоевский этот день считал едва ли не самым важным в своей жизни. Что-то в нем изменилось в те самые пограничные мгновения между прежней жизнью, позорной смертью и жизнью новой.

Но мое будущее мне столь ясно не вырисовалось даже после самодемонстрации такого «кейса», как принято сейчас говорить. Мешок на голову – это далеко не всегда к просветлению и слава. Пятерку декабристов повесили как раз с мешками на головах. Хотя и веревки там рвались, и на помилование высочайшее можно было рассчитывать. Куда там… Только афоризм поэта Рылеева и остался на память о том безобразном эпизоде нашей истории: «Что за страна? Даже повесить нормально не могут».

Тем временем мы наконец-то приехали. Меня вытащили из «тайного экипажа», понесли наверх, по крутым ступенькам. Дальше была еще одна лестница, на этот раз покрытая красной ковровой дорожкой. Я ее достаточно отчетливо видел, глядя себе под ноги. И тут мешок с моей головы наконец-то сдернули.

Первые часы в Конторе. Не забывается такое никогда

На меня пристально и строго глядел со стены уроженец нынешней Минской области – лучший друг чекистов и беспризорников Феликс Эдмундович Дзержинский.

Доводилось читать где-то, что Железный Феликс интуитивно видел то, что было скрыто от обычного человека, мог предвидеть будущее. Ну а его проницательный, огненный взгляд стал одним из символов советской эпохи. Возможно, это был своеобразный психологический прием со стороны товарищей из сферы госбезопасности – подставить меня под чудотворный портрет. Но это я сейчас так думаю, иронично улыбаясь, а тогда лишь единственная мысль одинокой рыбкой мелькнула в моем обостренном разуме: «Слава Богу, к серьезным, государственным людям попал, не к бандитам каким-то.

Ну а дальше, не дав расслабиться и перевести дух, мне устроили длинный, многочасовой допрос, на первых стадиях без протокола. Менялись опера один за другим. И не было среди них добрых полицейских, как в кино. Все они были как на подбор предельно требовательными.